Адвокат Игаль, матерый волчара, съевший собаку на всяких дорожных делах, принял нас в своем офисе в небоскребе в центре Тель-Авива. Его нам подсуропили друзья, накануне, с его же помощью, избежавшие лишения прав за подобное нарушение. Выслушал он про наши злоключения со скучающим видом, полистал бумаги и, обращаясь к Алене, выразился в том духе, что ты, мол, занимайся здоровьем мужа, а я займусь твоими правами. Потом, содрав с нас кучу денег, вырулил дело так, что из-за нарушений в составлении протокола лишения не будет, но, поскольку в протоколе записано признание в нарушении (да, превысила, торопилась на работу), придется заплатить штраф. Который, кстати, был на порядок меньше его гонорара. Такие вот чудеса правосудия. Короче, права Алене оставили, штраф и услуги адвоката мы оплатили, и все пошло своим чередом дальше.
Или вот: приходим мы в Министерство транспорта оформить какие-то бумаги, касающиеся машины. Идет прием, множество народу, машина выплевывает талончик с номером 652, а на данный момент обслуживают номер 385. И сидеть бы нам там до вечера. Но я вошел в помещение на костылях, Алена с выпирающим из-под платья животом и коляской, в которой сидит малолетний сын. Всю эту картину маслом видит охранник и сразу подходит к нам, мол, чего пришли. Объясняем, вот такая-то надобность. Он отводит нас в сторону и уходит. Возвращается с начальником этого отделения. Тот даже ничего не стал спрашивать, выглядели мы, по меткому выражению моей жены, как «социально незащищенные слои населения вместе взятые, кроме пенсионеров». Просто пошел на свободную стойку, включил компьютер и за пять минут решил наш вопрос.
Глава информационной службы украинского телеканала «Интер», с которым я вовсю сотрудничал, Лариса Горская, узнав о моем диагнозе, сказала: «Блин». И велела продолжать, хотя я предупредил, что в профессиональном смысле от меня особого толку, наверное, не будет.
– От тебя? – удивилась она. – Не валяй дурака. Работай, как работал.
Потом целый год украинский зритель видел меня в обличии вампира – лысый, белого цвета и периодически шатался в кадре. Но никто из начальства, редакторов и коллег слова мне не сказал. А вот на другом канале из Казахстана заявили, что пока сотрудничество прекратят – мол, поправишься, милости просим. Я поправился (забегая вперед), но больше с ними никогда не работал.
Четвертый курс я перенес уже плохо, гораздо хуже, чем предыдущий. Сильно тошнило, была какая-то невероятная слабость, меня буквально шатало ветром. Однажды пришлось снимать в сильный хамсин (это такой горячий ветер, частое явление в наших краях), температура под 40, дышать нечем и воздух сухой, как из доменной печи. Было как раз схождение Благодатного огня в Иерусалиме. Внутрь храма я, конечно, не пошел. Попробуй в моем состоянии выстоять на ногах 9 часов, пока чудо случится. Поэтому снимал я снаружи, пока мой шеф – Пашков парился внутри храма. Кое-как добрел до Яффских ворот, вскинул тяжеленную (ощущение было, что весит она раза в три больше, чем на самом деле) камеру на плечо, как в глазах потемнело, все вокруг поплыло и я не грохнулся только потому, что стоявший рядом паломник – здоровенный бородатый мужик с крестом на пузе, схватил меня за шиворот. Я немного отсиделся, попил холодной воды и, кое-как утвердившись на ногах, пошел работать.
Но я, несмотря на на что, держался, понимая, что впереди операция, а потом вторая часть химиотерапии. Как-то раз, прогуливаясь по больничному дворику, встретил Сухера. Тот оглядел меня скептически, потрепал по плечу и сказал, что после этого курса даст мне месяц отдохнуть и потом прооперирует. Опухоль надо удалить. Я кое-как продержался положенные пять дней и ночей и отправился домой.
Через несколько дней мы пошли с Аленой на контрольное УЗИ и узнали, что у нас будет девочка.
Екатерина Сахарова, г. Москва
Все началось в 2008 году, мне было 27 лет. У меня приключился развод с тогдашним моим мужем и это, я считаю, и стало триггером. Сначала появилась рана на спине, потом там выскочила родинка. Ее удалили, взяли гистологию и сказали, что это злокачественная меланома. Российские врачи сказали, что ничего особо не требуется, только наблюдаться. Гистология и осмотр показали, что все в порядке, опухоль удалили, края чистые.
Беда наших врачей в том, что они не говорят – хорошо бы делать это или вот это. Они вообще мало разговаривают с пациентами. Хотя один онколог сказал мне, что есть приличная вероятность рецидива. Но мы тогда его не услышали, и я сейчас об этом жалею. Мне тогда запретили беременеть, мол, надо подождать несколько лет. Наверное, можно было бы родить, а сейчас детей нет, и уже вряд ли будут.