Потратив примерно месяц, я прошел все проверки, явился к Сухеру на консультацию, которая была уже чистой формальностью. Он выдал мне направление, пожелал удачи и отпустил погулять пару недель. За это время я заказал очередь на операцию и оставшееся время предавался всяким развлечениям, походам в гости к друзьям и родственникам (иммунитет к тому времени восстановился, и это было безопасно), не забывая, правда, и про работу.
В больницу меня положили за день до назначенной операции, приказав плотно поесть вечером и больше к еде и воде не прикасаться. Собственно, в предоперационный день это было самое тяжёлое – бродишь по больнице и всюду натыкаешься на еду. Кто-то сидит жует в коридоре, кто-то ест прямо в палате на соседней койке, кому-то родственники натащили всякой снеди и отовсюду лезет реклама – от йогуртов и шоколадных батончиков до мороженой рыбы.
Наконец за мной пришли. Одели в больничную накидку, дали какую-то таблетку, от которой я мочился чуть не полчаса (откуда что взялось), уложили на каталку и отвезли в предоперационную. Там со мной долго беседовала анестезиолог Сабина. Предложила выбор: общий наркоз или местный. От перспективы проваляться несколько часов в сознании, пока в моей ноге будут ковыряться, я пришел в ужас и завопил:
– Конечно, общий!
Она пожала плечами, мол, хозяин-барин и пометила что-то в блокноте.
Пока проходили всякие формальности (тут подпиши, предупреждаем о рисках и все такое) я наблюдал, как Сухер беседует со своими подручными ординаторами.
ОТСТУПЛЕНИЕ: Когда-то в России довелось мне обследоваться в Москве в Институте Бурденко. По просьбе первоканальского начальства принимало меня какое-то светило. Шел он по коридору, напоминая римского цезаря, в окружении свиты, которая делилась на несколько частей. Приближенные, полусогнувшись, рядом, врачи, рангом поменьше – чуть позади, а совсем поотстав, разная мелочь – интерны и студенты, которых к телу не допускали. В Израиле я увидел другое: здесь самый именитый и опытный профессор беседует даже с первокурсником, как с равным. Вот и Сухер что-то живо обсуждал с докторами, которые с профессиональной точки зрения не годились ему и в подметки. Но таковы особенности местного воспитания. Уважение к личности и чувство собственного достоинства выгодно отличают этот народ.
Наконец меня перевезли в операционную, я перелез на стол, меня пристегнули толстенными кожаными ремнями, как в пыточной. Энтузиазма мне это, конечно, не прибавило. Сразу вспомнил изречение одного знакомого доктора из России: «Хорошо зафиксированный больной в наркозе не нуждается». Впрочем, на наркозе никто экономить не собирался. Анестезиолог взяла шприц и ввела жидкость в катетер. Мир закружился, что-то загудело, и последнее, что я услышал и почувствовал, как араб-медбрат, похлопав меня по животу, произнес на русском: «Спокойной ночьи!»
В Израиле, когда человека оперируют, его родственники или друзья могут ждать в специальной палате. Этакий зал ожидания в операционном блоке. Там можно выпить чай-кофе-воду, смотреть телевизор. На огромных мониторах отображается ход операций. Периодически медсестра по связям с общественностью выходит в зал, называет фамилию и рассказывает, как все проходит. Вот в таком зале коротали время Алена с моим отцом. Родители накануне прилетели из Москвы.
Надо, конечно, памятник поставить тому, кто придумал наркоз. Это уже потом задним умом я сообразил, что бы было, если бы я сдуру согласился на местную анестезию. То есть она, конечно, не совсем местная. Вводят эпидуральную анестезию, так что ниже пояса ничего не чувствуешь, дают какое-то снотворное и лежишь в полубессознательном состоянии. И тем не менее. Лежать и чувствовать, как в твоем теле копаются, что режут, сверлят, пилят (а операция, напомню была ортопедическая, то есть сродни работе столяра), удовольствие еще то. Спустя много лет мой папа пошел оперировать простату и согласился на эпидуральную анестезию. Его врач убедил, мол, операция несложная, тык трубочку, выковыриваем все, полчаса и свободен. Даже ничего и не заметишь. Но все пошло не по плану, пришлось делать дедовским способом, резать и лезть через живот. А кто-то умный наклонил на отцом монитор, где отображался ход операции. И папа всю эту историю наблюдал своими глазами в прямом, что называется, эфире. Как врачи копаются у него во внутренностях. Как меняют окровавленные тампоны, достают какие-то куски изнутри, короче, фильм ужасов, только с ним самим в главной роли.