Сознание возвращалось медленно, какими-то рывками. Сквозь мутную пелену прорывались звуки, запахи, чьи-то стоны (потом оказалось – мои). Ужасно хотелось пить, но выговорить это простое слово я никак не мог. Только мычал и скулил. Рядом на соседней кровати плакал от боли взрослый здоровый мужик. Потом что-то влажное коснулось моих губ, стало капельку полегче. Глаза я кое-как открыл, но зрение не фокусировалось, все расплывалось, превращаясь в набор каких-то странных цветных пятен. Кто-то мне что-то говорил знакомым голосом, но слов я не разбирал. Наконец, кое-как сфокусировав зрение, я разобрал, что надо мной стоит мой папа, который ватной палочкой смачивает мне губы.
– Пить! – прохрипел я.
– Нельзя, – ответил папа, продолжая свое занятие. – Терпи.
– Алена уехала на работу, – объяснил он. – Дождалась конца операции, убедилась, что все в порядке и убежала.
Кто когда-нибудь бывал под наркозом, помнит этот его странный эффект. Вот вроде только отключился, а уже через секунду приходишь в себя. Ничего удивительного, наркоз – это кома. Когда человека как будто выключают, а потом включают обратно. Как оказалось, операция шла ШЕСТЬ часов. Алена потом рассказала, что когда Сухер вышел из операционной, его буквально шатало. Это не шутки, в 65 лет шесть часов простоять у стола, да еще выполняя сложные ортопедические манипуляции. Не аппендицит вырезать. Все эти шесть часов она сидела в зале ожидания и не находила себе места. Но профессор, выйдя после операции, успокоил ее и отца, сказав, что все прошло успешно. Остальное зависит от организма.
В палате после операции я отходил примерно сутки. Жутко тошнило, нещадно рвало. Шестичасовой наркоз – это серьезно. Нога болела сильно, вся перебинтованная и завернутая в гипс, от задницы до пятки. Главная проблема была спать – я не могу заснуть на спине, только на боку. Но повернуться на бок не было никакой возможности.
И все бы ничего, но врачи-вредители вставили мне мочевыводящий катетер. Объяснили, что после долгого наркоза так положено, иначе будут проблемы с почками. Двое суток я терпел жуткие рези, каждая капля мочи проходила, как расплавленный металл. Наконец, через два дня, когда стало совершенно невмоготу это терпеть, я потребовал катетер снять. Дежурный врач осмотрел и разрешил это сделать, пришла медсестра, нацепила перчатку, взяла меня за самое то и под возглас: «Три, два, один» – катетер выдернула. Чувства мои были, что называется, противоречивые. Ни разу в жизни женщина не держала в руках мое хозяйство при таких странных обстоятельствах и ни разу это не заканчивалось такими болезненными ощущениями.
Отделение было переполнено, в палате лежали, кроме меня, еще четыре человека. От нечего делать я наблюдал за соседями, и наблюдения эти были любопытными.
Вот, например, увидел я, как мы прекрасно можем сосуществовать с арабами и конфликт наш существует по большей части в головах. Молодой араб Муса соседствовал с пожилым евреем Ицхаком. Они всю дорогу разговаривали, и как-то по ходу разговора выяснилось, что праздник Песах (очень важный для иудеев, который надо обязательно проводить в кругу семьи) Ицхак намерен провести в палате, потому что близких родственников у него нет (жена умерла, детей они не родили), а дальние не сильно рвутся с ним общаться. Муса ужасно возмутился по этому поводу, буквально силой выдрал у соседа номер его племянницы и полчаса орал на нее по телефону, стыдил. В итоге родственники забрали Ицхака домой, а парень ходил очень собой довольный.
На другой койке лежал дедушка, репатриант из Украины. С очень сильным неприятием всего израильского, особенно медицины. И лечат не так, и лекарства плохие, у врачей руки из жопы растут, и все в таком духе. По поводу врачей – оперировали его после перелома шейки бедра. Очень распространенная у стариков травма, на просторах бывшего СССР означающая практически смертный приговор. Потому что лишает их подвижности и, как следствие, приводит к быстрой смерти. В той же Украине в его возрасте, а было дедушке уже под 80, с таким диагнозом даже не взяли бы в больницу.
– Они мне на обед вареную курочку не предложили – возмущался он во время визита его сына, уже тоже довольно пожилого дядьки. На обед, кстати, был вполне сносный шницель.
– Ну, папа, – возражал сын. – дают что дают, никто не спрашивает.
– А надо спрашивать! – злобно заявил дед.
Поскольку вредный старикан ни бельмеса не соображал в иврите, я ему обычно переводил разговоры с персоналом.