– Позови эту (это он про медсестру), мне в туалет надо, – заявляет он как-то, без спасибо и пожалуйста. Я позвал. Пришла монументального вида эфиопка, я объяснил, что дедушка хочет по-большому. Та равнодушно кивнула, вышла и вернулась с уткой. Дедушку затрясло, он весь позеленел, потом покраснел, потом начал орать так, что в палату даже заглянул дежурный доктор.
– Я был секретарем парткома такого-то завода в Днепропетровске, – верещал он. – Ко мне люди на прием за неделю записывались, а она мне утку сует. Позовите главного врача.
Перевести словосочетание «секретарь парткома» на иврит я не сумел, но, как мог, объяснил медсестре, что вредный старичок был в Украине большим начальником и в утку ходить наотрез отказывается. Про главного врача я опустил. Сестра, с невозмутимым лицом выслушав все дедушкины камлания и последующий перевод, уточнила: «Так он хочет какать или нет»?
В итоге все закончилось спецоперацией, дедушку, под его возмущенные вопли, кантовали до туалета вчетвером со всей осторожностью и уважением. И здесь такое – в порядке вещей.
…На следующий день после операции заявился профессор со своими подручными. Они осторожно размотали многослойную повязку и моему взору предстал огромный разрез, от середины бедра и почти до пятки. Шов был стянут металлическими скобками, по типу тех, что используют в канцелярских степлерах. Собственно, сам операционный прибор выглядит примерно также, только крупнее и страшнее. Вид у раны, на мой вкус, был ужасающий, но Сухер поцокал языком, а его свита восхищенно загудела.
– Выглядит прекрасно, – вынес свой вердикт профессор и удалился, страшно собой довольный. Видимо, все действительно выглядело, как он сказал, потому что через три дня меня выписали, велев явиться снимать швы через две недели.
Дома я особо ничего делать не мог, опять эта треклятая мобильность, потому целыми днями валялся на диване, смотрел телевизор или читал ребенку книги. Алена по-прежнему перла на себе все хозяйство и две работы, свою и мою. Как назло на моей все становилось очень оживленно именно в те моменты, когда я лежал в больнице или не мог встать с кровати.
Через положенные две недели явились мы на снятие швов. Профессор, с удовлетворением осмотревший результаты своего труда, повыдергал скобки специальными кусачками и традиционно поцокал языком. Потом мне сделали так называемый легкий гипс, который можно мочить в воде. Это решило проблему, как минимум принятия душа, для чего приходилось сооружать сложный футляр из мешков для мусора и скотча. После чего Сухер пожелал мне удачи, велел явиться для осмотра через месяц и отправил к онкологам. Для продолжения.
Валентина Абдулина (37 лет), Вашингтон, США
Я жила в Киеве, работала в проектной сфере. В 2014 году переехала в Штаты. Это потом, задним умом, я предположила, что стресс от переезда и стал тем самым триггером, спровоцировавшим болезнь. Но поначалу все было хорошо, прекрасно устроилась, нашла отличную работу. Еще перед приездом делала маммографию (одно из требований при иммиграции в США), все было чисто. В 2019 году появились небольшие проблемы со здоровьем, тут болит, там что-то беспокоит. И я пошла обследоваться. Снова сделали проверку. Результат объявили быстро – рак молочной железы второй стадии. Сразу предложили прооперировать – и я согласилась.
Физическая боль для меня не так страшна. Наверное, потому решиться на операцию мне было намного легче, чем на лечение. Я думала: удалил и забыл, как в той пословице про «с глаз долой, из сердца вон». Мне всегда казалось, что даже стадии потери я не проходила. Просто становилось легче с каждым новым днем. Единственное, что во всем этом стоит учитывать – обратного пути нет. Как и кнопки «стоп». Если на такой шаг идешь – нужно идти только до конца. Ни в коем случае нельзя позволить себе «застрять» в ходе процесса. «Застрять» – это начать ныть, хандрить, впасть в депрессию и тому подобное. Пройти и забыть. Поставить точку. Только так, на мой взгляд, можно смириться с решением об удалении груди. Я даже заказала браслет с датой операции и надписью «Я сделала это с любовью».
Грудь удалили полностью. Потом сказали, что нужна химиотерапия, но я отказалась. В этом был, наверное, какой-то страх, боязнь не справиться. Я боялась, что стану инвалидом, не смогу ходить лысая. Мне все чудился какой-то фильм ужасов, в котором я должна буду исполнить главную роль. Начала читать разные форумы онкологические, там истории одна страшнее другой. Мне как будто не хватало смелости начать – я все думала, что это очень смелые люди, которые борются с раком. В общем, я уперлась и лечиться не пошла.