ОТСТУПЛЕНИЕ: Опять же я долго думал, как описать свои ощущения. «Земля ушла из-под ног» – уже было. Да она и не уходила в этот раз, чувство было другое. Тогда подумалось так: тебе снится сон, что ты взял Берлин и над Рейхстагом развивается красный флаг. А потом ты просыпаешься, а на дворе – 22 июня и из репродуктора голос Левитана сообщает, что началась война.
Рамо и Сухер, посовещавшись, пришли к однозначному выводу: лечить бесполезно. Химиотерапия, которую я с таким трудом перенес, во второй раз меня просто убьет. Облучение тоже исключили. Оно не факт, что поможет (см. «транслокация»), объяснил Сухер, но гарантированно разрушит сустав, который он с таким трудом собрал, и приведет к инвалидности. «Ходить на этой ноге все равно не сможешь», – отводя глаза, сказал профессор. Я собрался с духом и, в принципе, зная ответ, спросил: «Тогда что?» Он помолчал с полминуты, глядя в сторону, перевел взгляд на меня и ответил: «АМПУТАЦИЯ!»
Александр Гершанов, психолог, г. Петах-Тиква, Израиль
Доброкачественную опухоль у моей первой жены обнаружили, когда мы с ней только познакомились, еще в университете в 1988 году. Мы учились в Харькове. Она из зоны, пострадавшей от аварии в Чернобыле. Жила в Белоруссии, в Гомельской области. И вот у молодой девушки, ей было 20 лет, нашли в груди опухоль. Как раз это был период нашего знакомства, я ее сопровождал по всем медицинским процедурам. В Харькове ей сделали операцию, она поехала домой, а я с ней – познакомиться с родителями. Я тогда, помню, взял с собой дозиметр. Учился я на физфаке, по первому образованию – физик. И с этим прибором умел обращаться. И там дозиметр показывал загрязнение. Не везде. Там, где дождь прошел или на почве встречались какие-то пятна, прибор щелкал. Короче говоря, я воочию убедился, что там действительно «фонит». Врачи говорили, что ее болезнь, возможно, была этим спровоцирована. Но это только гипотеза. Операцию провели успешно, опухоль удалили. Мы поженились, родилась дочка, и мы как-то про это совершенно забыли. Потом случилась одна трагическая история – она родила мальчика, но он умер в два месяца от разрыва аневризмы. И когда она забеременела в третий раз, я сказал, что мы уезжаем в Израиль. Жена меня поддержала, и в 1999 году мы эмигрировали. Да к тому же никого из родни уже не оставалось в Украине.
В Израиле у нас родилась младшая дочь, все прошло хорошо. Через какое-то время, она, кормя ребенка грудью, что-то там нащупала. И, естественно, пошла к врачу. Доктор ее осмотрел и сказал, мол, ты только что перестала кормить, давай подождем. И буквально за пару месяцев у нее начались боли, она обратилась снова и тогда, после тщательных обследований, выявили «карциному» – рак груди, очень агрессивный и в очень плохой стадии. Метастазы уже были в позвоночнике и внутренних органах. Потом врачи мне говорили, что в молодом возрасте рак опасен именно потому, что клетки делятся быстро, возможно, поэтому все и шло с такой жуткой скоростью. И даже израильская онкология ничего сделать не смогла. Она погибла примерно через полгода после постановки диагноза. Лечить пытались: облучение, химиотерапия, боролись до последнего. Но ничего не помогло. Я тогда обвинял в ее смерти врача-хирурга, который ее первым осматривал. Ты просмотрел, недооценил и все такое. Он что-то мямлил, говорил – если хочешь, подавай в суд, оправдывался. Я даже ходил к юристу, но до иска дело не дошло. Я это не мог потянуть ни морально, ни физически. Я остался с двумя детьми, младшей не было еще двух лет.
И вот я с двумя детьми, один, новый репатриант, в стране без году неделя. Ко мне сразу зачастили всякие социальные работники, очень строгие такие женщины. Хотели даже детей устроить в подобие приюта, но я не позволил. Очень помогали мои родители. Мама приезжала к нам в Хайфу из Иерусалима, сидеть с детьми. Но нечасто. Соседи очень помогли, мы с ними до сих пор дружим, чудесные люди. Примерно год я продержался в таком режиме, потом понял, что не тяну. Не могу ни работать толком, ни детьми заниматься, ничего. И я переехал в Иерусалим к родителям. Новый город, своя специфика, но Иерусалим стал для меня своего рода реабилитационным центром. Я пошел работать в закрытое мужское психиатрическое заведение. Там оказался просто замечательный коллектив, и я оттуда долго не уходил именно из-за этого. Мне уже говорили друзья-знакомые, мол, чего ты там застрял на санитарской должности, но я оставался именно из-за людей, с которыми работал. Я начал учиться в Иерусалимском университете.