Мы тогда еще вместе отмечали Новый год, помнишь? Поехали на север, в какой-то кибуц, весело там провели время, песни пели, болтали до утра. Моя старшая дочь Лизка заболела, и ты договаривался с врачом из ближайшего города. А утром 1 января мы поехали на съемку, снимать ферму с медицинской марихуаной. Кто бы знал, какой актуальной будет эта тема чуть позже. И вот все это время мы с моей женой Алей смотрели на вас, и в голове была одна мысль – как? Как вы все это переживете, как справитесь? Понятно, что про «помогать – не помогать» и речи не было, но все очень сильно зависело от вас, от вашего отношения. И тогда мы поняли, что вы настроены на позитивный конец этой истории. Это немного успокоило.
Вот так мы приближались к тому дню, когда нам объявили, что у тебя злокачественная опухоль. Что меня поразило, так это то, как вы к этому отнеслись. Было видно, что на вас сваливается что-то невыносимо тяжелое и страшное, но вы оба не выглядели растерянными. Скорее, очень по-деловому, что ли. Обсуждали, что и как делать, куда идти, какие бумаги собирать – ни слова, ни полслова про то, чем это потенциально могло закончиться. Вы держали удар, хотя видно было, что сообщение это не самое приятное. Я вот тогда понял, что такие вещи должен сообщать только врач – подготовленный и профессиональный. Потому что человек сразу получает и информацию, и возможный прогноз, и описание пути с возможными последствиями и перспективами. Мне показалось, что вы оба были готовы к войне.
Помнишь, мы тогда решили, что работу будем совмещать. Я еще раз говорю – у меня никаких сомнений не было, что справимся. Когда ты предложил уволиться и поискать другого оператора, я действительно на тебя обиделся. А потом мы удачно распределили функции – и работа бюро шла, в принципе, без перебоев. Более того, я уже позже понял – тот факт, что у тебя была работа, действовал очень положительно. Это создавало у тебя ощущение нужности и востребованности. Считай, что это была форма трудотерапии.
Я тебя видел тогда всякого – и лысого, и белого, как смерть, и на протезе, и без ноги. Всякого. Но я никогда не воспринимал тебя как человека в чем-то ограниченного. Отчасти, наверное, оттого, что ты сам себя так вел. Не давал, что ли, повода себя жалеть. Хотя я видел, как в определенные моменты ты сильно уставал, выглядел очень утомленным. Я понимаю, что в начале был какой-то эффект новизны (насколько это слово сюда подходит), адреналин и желание все преодолеть, но это постепенно вытеснялось теми ощущениями, которые ты испытывал. А вот когда это стало рутиной, этаким обычным ежедневным состоянием, то справляться с этим было уже сложнее. Поэтому я и подумал, что нужно тебя максимально загружать работой, насколько это было возможно, учитывая твое состояние. Чтобы эта рутина помогала справляться с той – рутиной болезни.
Был момент, когда казалось, что все закончилось. Между болезнью и рецидивом. Когда мы начали полноценно работать, снимать-писать, и казалось, что все позади и дальше все будет только хорошо. Потом случилась эта идиотская история с самолетом, где ты сломал ногу, и тот перелом стал переломом не только в физическом смысле, что кость треснула. Это, пожалуй, был перелом с большой буквы, между двумя этапами болезни.
Я даже не знаю сейчас, кому из нас было страшнее, когда ты сказал, что рак вернулся. Мне вот было очень жутко, потому что я даже представить не мог, как это – проходить все с самого начала. Тогда, когда все только началось, тоже было страшно – от неизвестности. А теперь было страшно уже, наверное, от «известности».
Я потом пытался анализировать причины своего страха и понял: ты был первым в нашем близком кругу, который через это проходил. Рак он есть и будет, и кто-то им всегда болеет – но чтобы вот близкий человек, один из лучших друзей пострадал от него – это действительно было впервые. Когда каждый день видишь человека, понимаешь, что он чувствует и что ему грозит. Это воспринимается уже совершенно по-другому. Появляется какой-то мистический страх. В связи с тобой меня не покидает ощущение, что есть какой-то высший промысел. Те обстоятельства, в силу которых ты оказался в Израиле, они ведь тоже происходили у меня на глазах, и мне тоже казалось – что это ужасно несправедливо, как с тобой обошлись на работе. И только потом я понял, какое это было чудо, что Вселенная забросила тебя сюда, хотя бы и таким извилистым путем. То, что мы поначалу воспринимаем как поражение, оказалось залогом самой главной победы в жизни. И я рад, что помог тебе на этом пути.