— Поставьте здесь, Грант, — распорядилась я, указывая на край стола. — И принесите ещё одну свечу, мне понадобится больше света.
Миссис Грант кивнула и исчезла в тёмном проёме коридора, вернувшись спустя минуту с парой тяжёлых медных подсвечников. Она расставила их так, что круг света расширился, выхватывая из темноты каждую морщинку на лице Дика и зловещий блеск иглы.
Я же, поднявшись, подошла к низкому столику у стены, на котором стоял простой фаянсовый кувшин и глубокая миска — нехитрый скарб, положенный слугам для утреннего туалета. Закатав рукава халата, я велела экономке полить мне на руки. Намылив руки серым мылом до густой белой пены, я тщательно оттёрла ладони и пальцы, чувствуя, как щелочь щиплет мелкие царапины. Ополоснув руки под остатками воды, вытерла их чистым краем полотенца, которое подала мне Грант, и только после этого вернулась к кровати.
— Убери полотенце, — сказала я Дику.
Он послушно отвёл руку. Рана открылась снова, на свету она уже не казалась такой пугающей, как в первые минуты, но по-прежнему требовала предельного внимания. Я взяла кусок чистого полотна, смочила его в горячей воде из принесённого Грант медного таза и принялась осторожно отмывать запекшуюся кровь. Двигалась медленно, от краёв к центру, стараясь не тревожить сгустки раньше времени. Дик сидел смирно, окаменев, и только мышцы его живота судорожно напрягались под моими пальцами при каждом прикосновении.
Смыв грязь, я смогла разглядеть повреждение как следует. Края могли бы срастись и сами, но заживление затянулось бы на недели, оставив после себя широкий, некрасивый шрам. Да и зашить было быстрее и надёжней; так риск воспаления становился значительно меньше, хотя в 1801 году истинную цену стерильности понимала, пожалуй, только я одна.
Приняв решение, я поднесла иглу к пламени свечи и прокалила её докрасна. Затем, дождавшись, пока металл остынет, щедро облила спиртом и саму иглу, и заправленную в неё тонкую шёлковую нить. Затем плеснула остатки спирта себе на ладони и тщательно растёрла его по коже. Резкий, бьющий в нос запах алкоголя на мгновение вытеснил тяжёлый дух крови и гари, создавая вокруг нас с Диком подобие стерильного кокона.
После чего я коснулась смоченной в спирте тканью краёв раны, Дик резко втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы и выругался по-флотски — совсем тихо, почти беззвучно, одними губами, — но не шелохнулся.
— Возьми в рот, — я протянула ему плотно свёрнутый кусок полотна. — Покрепче.
Он взял ткань, глядя на меня с нескрываемым изумлением и недоверием, которое он всё же пытался подавить из остатков вежливости. Однако послушно сжал челюсти, фиксируя ткань между зубами, и приготовился терпеть.
Первый стежок оказался самым трудным. Кожа поддавалась совсем иначе, чем ткань — она была живой, плотной и ощутимо пружинила под иглой. Нужно было выдержать правильный угол: войти не слишком мелко, чтобы нить не прорезала край, и не слишком глубоко, захватывая обе стороны равномерно.
Это ощущение пробило брешь в настоящем. На мгновение перед глазами всплыл не тусклый лондонский подсвечник, а низкая лампа в дедовском доме, кухонный стол и окровавленный бок лайки. Тогда нам с ним пришлось туго: бабушка третий день лежала в областной больнице, ветеринара в нашей глуши не водилось, и всё зависело только от нас. Пёс скулил и бился, пытаясь цапнуть любого, кто прикоснется к распоротому боку, и деду пришлось связать ему морду и лапы, крепко прижав его тело к столу.
— Шей ровно, не мельчи, нитка должна держать! — командовал он, не глядя на меня.
Нитку варили в кипятке — настоящих хирургических в деревне не было, обходились обычной, — и спирт был забористый, самогонный. Я помню, как дрожали руки, как пёс норовил вырваться, но я не плакала. В какой-то момент пришло четкое, ледяное понимание: если я сейчас заплачу и не зашью рану, то Север умрёт. Кто бы мог подумать тогда, что этот жуткий опыт на кухонном столе пригодится мне здесь, в девятнадцатом веке.
Сейчас я тоже действовала механически: проколоть с отступом в четверть дюйма от края, выйти с другой стороны на том же расстоянии, стянуть нить ровно настолько, чтобы края сошлись встык, но кожа не собралась в уродливую складку. Завязать узел дважды, отрезать. Следующий стежок ровно на четверть дюйма от первого и так далее.
Дик не кричал. Он дышал коротко и резко, через нос, с силой кусая полотно, а его пальцы на простыне сжались так, что побелели костяшки, но он не шелохнулся. Миссис Грант стояла за моей спиной каменным изваянием. Я не видела её лица, но слышала её дыхание: очень тихое, почти бесплотное, как у человека, старающегося не мешать процессу, который, кажется, ему сродни опасному колдовству.