— Тем не менее, — магистратат чуть приподнял бровь, — вы имели очевидные основания желать смерти виконта. Живой муж препятствие для вашей свободы. Мёртвый решает все затруднения разом.
Финч предупредил меня ничего не говорить, но сейчас молчание было равносильно признанию и мне оставалось только осторожно говорить, взвешивая каждое слово.
— Вы ошибаетесь, сэр. Вдова имеет значительно меньше прав, чем разведённая женщина. По закону вдова имеет право только лишь на «вдовью долю», но поместья Сандерса обременены долгами, которые в несколько раз превышают стоимость его земель. Мой Билль о разводе уже проходит чтения в Парламенте. Только после его согласования я получу право вести дела от своего имени и распоряжаться собственными средствами. Смерть виконта превращает меня в нищую вдову при пустом наследстве, обложенном кредиторами. Зачем мне убивать мужа за неделю до того, как закон должен был официально вернуть мне право на возврат моего приданного?
Магистратат помолчал, глядя на меня с тем же непроницаемым вниманием, пока писарь скрипел пером, дописывая последнее. Потом взял следующий лист.
— Свидетели показывают, что несколько дней назад у особняка леди Мельбурн вы публично оскорбили виконта.
— Виконт публично оскорбил меня, — поправила я. — Явился пьяным к парадному входу и устроил сцену на глазах у нескольких десятков людей.
— Тем не менее у вас имелся мотив, — произнёс он, и «тем не менее» прозвучало уже в третий раз. — У вас на службе состоит некий Ричард Дорсон, известный как Дик Дорс.
— Да.
— Дорсон был уволен с флота за воровство и убийство.
Магистратат произнёс это ровно, без нажима, и именно поэтому слово прозвучало весомее, чем если бы он его выделил. По скамьям за моей спиной прошло едва слышное движение — кто-то заёрзал, кто-то негромко кашлянул. Я молчала ровно столько, сколько нужно было, чтобы молчание не приняли за растерянность.
— Мне не было известно о прошлом Дорсона, — произнесла я наконец. — Он был рекомендован мне как надёжный человек.
— Вы отдавали ему приказания.
— Он охраняет мой дом.
— Вы просили его найти человека, способного убить виконта Сандерса.
— Нет.
— Вы это отрицаете.
— Я это отрицаю.
Магистрат положил лист на стол и несколько секунд молча смотрел на меня. Потом взял третий лист и прочёл, на этот раз медленнее:
— По свидетельству очевидцев, несколько недель назад виконт Сандерс приблизился к вам на приёме у графини Джерси и просил вас последовать за ним. После чего, по тем же свидетельствам, вы нанесли ему оскорбление действием и удалились. — Магистрат поднял глаза. — Это соответствует действительности?
На скамьях за моей спиной кто-то тихо хмыкнул. Я подумала, что этот человек, вероятно, слышал версию, приукрашенную значительно богаче, чем протокольное «оскорбление действием».
— Соответствует, — ответила я. — Виконт схватил меня за руки и пытался силой увести в тёмный коридор. Я защищалась. К тому моменту Церковный суд уже выдал постановление о разделении стола и ложа. С точки зрения закона виконт Сандерс не имел права ко мне прикасаться.
— Вы ударили его.
— Да, — подтвердила я.
Магистрат смотрел на меня. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, но что-то в паузе, последовавшей за этим обменом репликами, было чуть длиннее обычного.
— Позвольте изложить, как это выглядит со стороны. Вы покинули мужа, обвинив его в тяжких грехах. Переехали в Лондон, наняли человека с преступным прошлым. Несколько дней назад публично применили силу к виконту. Незадолго до его гибели к нему явился некто, сославшись на ваше имя. Виконт мёртв. Ваши объяснения?
— Я приехала в Лондон и подала на развод открыто, понимая, что весь город будет это обсуждать, — произнесла я, выдерживая его взгляд. — Собрала доказательства, нашла свидетелей, обратилась в церковный суд. Выстраивала дело против мужа месяцами публично и по закону. Скажите мне: зачем человеку, действующему столь последовательно и открыто, убивать мужа? Если бы я намеревалась убить мужа, у меня было достаточно возможностей, времени и здравого смысла сделать это иначе.
— Значит, вы не признаёте своего участия, — произнёс он наконец.
— Нет.
— Постановление о заключении под стражу до завершения предварительного следствия, — объявил он, обращаясь к писарю тем же ровным, усталым голосом, каким читал обвинение. — Ньюгейт. Платная сторона.
Перо заскрипело с равнодушной аккуратностью, с какой вписывают в реестр новый тюк товара. За спиной кто-то тихо выдохнул, кто-то зашептался, и этот шёпот был хуже любого крика, в нём не было ни сочувствия, ни осуждения, только любопытство людей, получивших то зрелище, за которым пришли.