Лавка только открылась, молодой помощник в безупречно чистом переднике еще снимал тяжелые деревянные щиты с окон, за которыми в утреннем свете золотился и переливался выставленный товар. Внутри царил прохладный сумрак, пропитанный запахом новой шерсти, дорогого красителя и воска, которым натирали прилавки.
Я выбирала не торопясь, придирчиво ощупывая каждый дюйм ткани. Отрез плотной шерсти цвета старой бронзы, теплой и добротной; из такой выйдет и отличное зимнее платье, и накидка. Второй отрез — практичная шерсть в мелкую елочку, серо-зеленая, как вереск в тумане. И напоследок я указала на рулон мягкого шелка цвета топленого молока, который скромно лежал в стороне. Помощник поначалу даже не предложил его нам, очевидно, приняв нас за дам весьма умеренных аппетитов.
Мэри смотрела на шелк молча, едва дыша.
— Это же… это на выход платье, миледи, — наконец пробормотала она, опасливо коснувшись ткани самым кончиком пальца, будто боялась оставить след.
— Именно так, — подтвердила я, кивнув лавочнику, чтобы тот отмерял нужную длину.
Шелк оказался недешев — двенадцать шиллингов за ярд, шерсть ушла по два. Мэри при объявлении суммы заметно вздрогнула и принялась что-то судорожно пересчитывать в уме, глядя на то, как я выкладываю монеты на прилавок. Для нее это были не просто фунты и шиллинги, а целое состояние, воплощенное в гладкой, струящейся ткани.
— Упакуйте это как следует, — распорядилась я. — Нам предстоит долгий путь.
Помощник лавочника, чей тон моментально стал предельно почтительным, принялся ловко сворачивать отрезы в плотную бумагу, перевязывая их бечевкой.
У шляпочницы на Оксфорд-стрит мы задержались дольше, чем я рассчитывала. Мадам Пети — невысокая, стремительная, с булавками в кармане передника и острым взглядом опытного военачальника — немедленно взяла инициативу в свои руки. Поскольку мы искали вещь для женщины в летах, мадам Пети заставила Мэри примерять чепец за чепцом, оценивая, как та или иная отделка будет смотреться на лице более зрелом.
В итоге остановились на статной соломенной шляпке с высокой тульей и широкими полями. К ней мадам Пети подобрала ленты: простую белую и три ярда голубого шелка — для повседневных выходов, и пару ярдов вишневого — для церковной службы или больших праздников.
Мэри смотрела на коробку, которую бережно упаковывала помощница мадам Пети, будто в ней лежала корона королевы Шарлотты. А, выйдя на улицу, обернулась ко мне, и я на мгновение испугалась — сейчас расплачется, но она лишь шумно выдохнула.
— Миледи… это всё слишком щедро.
— Возможно, — ответила я, поправляя накидку. — Однако твоя мать заслуживает достойного подарка. Идем, осталась последняя мелочь.
Парфюмерная лавка Пиера на Стрэнде была узкой и полутемной, заставленной флаконами так плотно, что пройти между прилавками можно было, только повернувшись боком. Воздух здесь был настолько густым от ароматов, что с непривычки слегка закружилась голова. Хозяин — маленький, юркий, с пышными бакенбардами и манерами оперного тенора — принялся выставлять перед нами образцы, рассыпаясь в комплиментах на ломаном английском.
Я выбрала для матери Мэри небольшой флакон лавандовой воды, пахнущей просто и свежо, без той приторной сладости, которая так ценится в душных гостиных Мейфэра. Покупка обошлась в три шиллинга шесть пенсов, вполне прилично для небольшого знака внимания.
Завершив покупки и чувствуя странное облегчение от этой короткой суеты, мы вернулись к карете. Я забралась в уже душное нутро экипажа; Мэри устроилась напротив, бережно прижимая к груди свёртки, словно в её руках было нечто хрупкое и бесценное. Она молчала, и хотя изо всех сил старалась сохранять подобающую случаю невозмутимость, её глаза подозрительно блестели.
Наконец, Норт тронул лошадей, и карета, тяжело качнувшись, двинулась в путь. Мы пересекли Вестминстерский мост, под которым Темза отливала свинцом, и Лондон за окном начал стремительно терять свой лоск. Изысканный блеск Бонд-стрит остался позади, уступив место рабочим окраинам Саутуорка. У будки сборщика пошлины карета замедлила ход; Норт, не слезая с козел, перебросил монетку смотрителю в поношенном красном жилете, и тяжелая цепь со скрежетом опустилась, открывая нам путь на Дуврский тракт. Городской гул постепенно затихал за спиной, сменяясь мерным перестуком копыт.