Дорога вилась через Дептфорд и Блэкхит. Поначалу за окном тянулись бесконечные, серые от пыли предместья, где кирпичные стены конюшен и верфей перемежались огородами, но вскоре застройка стала редеть, пейзаж переменился, по обе стороны тракта встали вековые дубы и вязы, а небо над головой сделалось ощутимо шире и светлее. Мэри, всё ещё не выпуская свёртки из рук, жадно смотрела в окно на проплывающие мимо луга. Её радостное нетерпение было почти осязаемым: она то и дело поправляла выбившийся локон, приглаживала платье и покусывала губы, явно представляя, как обнимет мать.
Я же, напротив, с каждой милей чувствовала себя странно. По мере того как карета углублялась в Кент, во мне просыпались отголоски чужого детства, яркие, как вспышки света. Катрин видела эти холмы совсем другими. В её памяти они не были просто «пейзажем за окном» — это были места, где она пряталась от гувернантки в высокой траве, где собирала дикую малину, пачкая пальцы и подол светлого платья, и где впервые, замирая от восторга, слушала чтение стихов в тени старого вяза. Всего три года назад она уезжала отсюда, считая Морган-холл тесной клеткой, не подозревая, что семейная жизнь в Роксбери-холле окажется куда страшнее. Теперь я возвращалась в её прошлое, и это раздвоение отзывалось в груди тупой, тягучей болью…
Путь по тракту занял больше четырех часов. Карету ощутимо трясло на выбоинах, но ход оставался ровным, и я незаметно для себя задремала. Сон был чутким, поверхностным: сквозь полудрёму я слышала цокот подков, поскрипывание кожаных ремней и тихий, осторожный шорох упаковочной бумаги.
Когда Норт свернул с тракта на узкий просёлок, карету снова подбросило. Дорога здесь была разбита колеями от весенних дождей и плотно обсажена старыми вязами. Мэри, успевшая прикорнуть у меня на плече, вздрогнула и открыла глаза, мгновенно выпрямляясь и вглядываясь в просветы между деревьями.
Катрин знала этот поворот. В её памяти он навсегда остался связан с чувством, когда до дома остаётся всего миля: именно здесь она когда-то приказывала кучеру прибавить ходу, возвращаясь с прогулок.
Ворота Морган-холла были распахнуты настежь, тяжелые створки с теми же коваными петлями, что надсадно скрипели на ветру еще в пору детства Катрин. Карета въехала на подъездную аллею, и старые вязы по обе стороны сомкнулись над нами живым сводом. Солнечные блики искрами рассыпались по гравию, то вспыхивая, то угасая в густой пахучей тени, пока экипаж пробирался к дому.
Дом открылся сразу и целиком, без лишнего жеманства парадных фасадов. Два этажа из обветренного красного кирпича, белые рамы и крыльцо о шести ступенях. Чугунные перила с левой стороны вновь тронула рыжина — вечная ржавчина, которую счищали каждую осень и которая неизменно возвращалась к весне. Плотный плющ укрыл торцевую стену до самой кровли и уже перехлестнул через водосточную трубу. На подоконнике второго этажа теснились горшки с геранью, ярко-алой и пышной, вовсю наслаждавшейся июньским теплом. Морган-холл выглядел именно так, как выглядят дома, в которых живут постоянно, а не держат для редких визитов: немного усталым, чуть неприбранным, но лишенным всякой показной небрежности.
Справа тянулся сад, отделенный от аллеи невысокой каменной оградой. В кладке по-прежнему не хватало одного камня — он выпал еще при отце, и с тех пор никто так и не удосужился вернуть его на место. За оградой яблони стояли в густой, сочной зелени, усыпанные мелкими, еще жесткими завязями будущих плодов. Вдоль дорожек теснились кусты смородины, где среди изумрудных листьев уже висели плотные, налитые гроздья ягод — они были еще совсем зелеными и твердыми, но уже обещали обильный урожай в следующем месяце, а в самом дальнем углу сада белела оранжерея.
Я велела Норту остановить карету у садовых ворот и вышла, оставив Мэри в легком недоумении. Оранжерея была новой — рамы поблескивали свежим стеклом, еще не успевшим покрыться первой пылью, а раствор между кирпичами цоколя резал глаз своей белизной. Я прошла вдоль стеклянной стены, касаясь ладонью рам. Внутри на полках теснились ящики с рассадой, а в углу под рогожей угадывались мешки с чем-то, припасенным для посадок. Хорошая постройка, если только Эдвард догадается устроить правильный обогрев; в противном случае первое же серьезное похолодание погубит всё это хрупкое великолепие задолго до февраля.
Мэри, оставшаяся у кареты, осторожно кашлянула, указывая на дом. Там, на крыльце, уже появилась фигура хозяина.
Эдвард стоял на верхнем марше ступеней в жилете поверх сорочки, без сюртука, с видом человека, которого бесцеремонно оторвали от чего-то важного. Шум кареты, замершей на полпути к дому, явно сбил его с толку. Он щурился, пытаясь разглядеть сквозь блики солнца, кто это решил прогуляться по его саду, прежде чем засвидетельствовать почтение.