Я осталась одна.
На столе лежал сверток, который Мэри достала из корзины, развернула полотно и некоторое время просто смотрела на то, что внутри: кусок холодной телятины и ещё тёплая горбушка хлеба, пахнущая патокой и тмином. Бриггс всегда пёк по своему рецепту, и этот запах был настолько из другой, настоящей жизни, что я зажмурилась на секунду, прежде чем начала есть. Ела механически, не чувствуя ни вкуса, ни голода, просто потому что надо было, потом вытерла руки платком и легла на кровать, подтянув накидку и одеяло разом.
Холод не уходил. Он сочился из камня, пропитывал ткань, забирался под кожу. Я лежала, смотрела на серую стену, и прокручивала в голове одно и то же — лица, слова, взгляды, — и чем дольше прокручивала, тем меньше понимала. Это было как ходить по камере: четыре шага туда, четыре обратно, и стены всё те же, и выхода нет. Лицо человека, который меня подставил маячило где-то на краю, почти угадывалось, и каждый раз, когда я думала, что вот — оно, — оно ускользало, оставляя только ощущение, что я смотрю не туда. Потом мысли начали путаться, наплывать одна на другую, терять края, и в какой-то момент я просто перестала думать, потому что больше не было сил.
Ночь наступила без предупреждения: окошко под потолком почернело, огарок дотлел и погас, и темнота заполнила углы, медленно, от краёв к середине. Из глубины тюрьмы тянулись звуки — стоны, чей-то резкий смех совершенно не к месту, и где-то плакала женщина.
К рассвету я превратилась в часть этой камеры — такую же холодную, такую же неподвижную. Снаружи начали просыпаться птицы, и их голоса звучали так неуместно и так живо, что я какое-то время просто лежала и слушала, не двигаясь, не думая, пока в окошке под потолком небо из чёрного не стало серым, потом грязно-белым.
Тогда я с трудом села на кровати, прижавшись спиной к холодной стене и уставилась в противоположную. Но вот среди уже привычного скрежета засовов и голосов вдруг так резко провернулся замок моей двери, что я невольно вздрогнула. Дверь открылась, я взглянула на вошедшего и, не сумев сдержаться, произнесла:
— Вы?
Друзья, вы читаете третью книгу цикла «Сахарная империя».
История Катрин Сандерс началась в Лондоне 1801 года, где выживание стоит дорого, а независимость еще дороже. Чтобы понимать, как героиня оказалась в Ньюгейте, кто такой виконт Сандерс, рекомендую вернуться в начало.
Первую книгу цикла можно прочитать здесь: https://author.today/reader/515892/4872653
Вторую книгу читайте здесь: https://author.today/reader/541911/5113562
Глава 2
— Леди Сандерс… мы не были представлены. Ричард Форд, магистратат Боу-стрит.
— «Главный магистратат», — мысленно поправила я, разглядывая мужчину. Высокий, крепкого телосложения, с поджарой, сухой силой, что сохраняется у людей подвижных и привычных к работе. Тёмные волосы с заметной проседью, уложенные аккуратно и без излишеств, обрамляли лицо с резкими скулами и светлыми, внимательными глазами, из тех, что запоминают всё и ничего не выдают.
Именно он тогда у парадного входа леди Мельбурн, взял Колина под локоть с такой хваткой, что тот дёрнулся, как от ожога. В тот же вечер я попыталась разузнать о нём у леди Уилкс, но она отвечала скупо и без обычного своего удовольствия от сплетен, что само по себе было красноречивее любых слов. Наклонившись чуть ближе, почти шёпотом, она кратко сообщила: блестящий юрист, правая рука герцога Портленда, у него везде свои люди, и поговаривают, что ни одно письмо в Лондоне не доходит до адресата, не побывав прежде в его руках. Французских шпионов ловит тихо, без огласки, ирландских заговорщиков так же, и никто не знает как, потому что те, кто мог бы рассказать, уже не рассказывают ничего и никому. Речную полицию он создавал вместе с Колкухоуном — тот придумал систему, Форд пробил её через правительство и выбил деньги из купцов Вест-Индии. На этом леди Уилкс замолчала и больше к теме не возвращалась, что само по себе о многом говорило.
Дик добавил то, о чём она предпочла умолчать: все боятся Форда, воры, скупщики, лодочники на Темзе. Его осведомители есть в каждом кабаке у реки, в каждой ночлежке Саутуорка, и никто не знает, кто из соседей на него работает, поэтому молчат.
— Чем обязана, мистер Форд? — спросила я, жестом пригласив его присесть на единственный стул в камере.