Он понял, что сморозил глупость, еще до того, как заговорил, но сдержаться все равно не мог.
– За что, например? – сказал Шрам совершенно невинным тоном.
– За... за то, что вы только что сделали.
– И что я только что сделал? – уточнил Шрам.
– Вы... я не знаю, вы перепугали этих людей.
– И что?
– Ну, разве это не перебор?
– Вся наша жизнь – перебор, – сказал Шрам.
– Но это ведь незаконно?
– Они все подписали согласие. За что, по-вашему, мы им платим?
– Неужели их подписи позволяют вам вытворять что угодно?
– В документах сказано, что эти люди добровольно принимают участие в психологическом эксперименте, – сказал Шрам, – каковой только что и имел место.
– И вы не скажете им, что это было представление?
– Разумеется, я скажу им все, – ответил Шрам. – А как еще, по-вашему, мы сможем привести их в ярость?
– Вы хотите привести их в ярость?
– Я хочу, чтобы они прошли через весь спектр эмоций, доступных человеку, – сказал Шрам, – прежде чем они покинут наш офис.
– О. Ладно, и какие же эмоции они испытывают прямо сейчас?
– Скуку. Надо дать им поскучать как следует. А я тем часом собираюсь пробежаться по результатам.
Вся последовательность событий – трансляции с шести видеокамер, аудиодорожка и потоки данных с СОР-прототипов – сохранялось на компьютерах. Несколько команд, отданных системе «Каликс», управляющей всей этой машинерией, позволили им вернуться назад и просмотреть отдельные эпизоды эксперимента на десятке экранов, не упуская ничего – в точности так же, как Аарон наблюдал за ним в реальном времени.
Дверь открылась и в комнату втащился уборщик-горбун. Он отыскал зрячим глазом Шрама, проковылял к нему и дал пять.
– Представление, достойное Оскара, – сказал уборщик.
– Ты лучший актер второго плана, Ки, – сказал Шрам.
– Не, это все грим, – сказал Огл, хватаясь обеими руками за складки изуродованной плоти, соединяющие его челюсть с грудной клеткой. Один рывок – и они сошли практически целиком, если не считать обрывков и клочков обгорелой кожи, прилипших к лицу и шее. Еще несколько минут возни и только несколько фрагментов по-прежнему украшали его там и сям, как кусочки салфеток после небрежного бритья. Оглу было все равно – он целиком погрузился в изучение мониторов.
Он обожал их. Глаза его буквально выскакивали из орбит. Рот широко распахнулся и застыл в выражении мальчишеского восторга, как у деревенского пацана, впервые попавшего в Диснейленд. Глаза метались от экрана к экрану – он не мог решить, на что именно ему больше всего хочется смотреть.
– Дни. Недели, – сказал Огл. – Я буду любоваться этим кино несколько недель.
– Обрати внимание, какое лицо сделалось у этой коллекционерки, когда ты втащил в комнату свою жалкую задницу, – сказал Шрам.
– Она не коллекционерка, – сказал Аарон, – она охотница за купонами.
Они проглядели спектакль несколько раз с начала до конца. Компьютер позволял перематывать запись вперед-назад и проигрывать ее в ускоренном режиме, как видеокассету. Шрам делал пометки в желтом блокноте. Наконец они переключили мониторы в режим реального времени, чтоб посмотреть, что происходит в соседней комнаты.
Там не происходило ничего. Шесть лиц выражали скуки в терминальной стадии. Хороший и плохой полицейские удалились, а их место занял нудный, монотонный голос, декламирующий некий бесконечный псевдоюридический текст.
– Это актер, выступающий в роли адвоката «Огл Дата Рисеч», – объяснил Огл. – Он уже полчаса наставляет их в юриспруденции, пока мы тут херней страдаем.
– Давайте посмотрим, как выглядит праведное возмущение, – сказал Шрам, поднимаясь на ноги и направляясь к двери.
– Бог в помощь, – сказал Огл.
Через секунду Шрам вошел в соседнюю комнату и мониторы буквально взорвались. Огл завыл по-собачьи.
– Идентично! – закричал он, – они все реагируют идентично! На горбуна, стрельбу и порнографию они реагировали по-разному. Но когда они в ярости, их друг от друга не отличить! И поэтому праведный гнев – самая мощная политическая сила из всех!
27
Первым делом он научился шевелить большим пальцем правой руки, и не просто так. Уильям Коззано принялся за него с того самого момента, когда очнулся после имплантации.
Где-то за день он научился заставлять палец спазматически дергаться. К этому времени, как его погрузили на самолет и отвезли назад в Тасколу – то есть через два дня после операции – он уже умел дергать им по желанию.
Затем он овладел искусством как прижимать его к ладони, так и разгибать до отказа. Добившись таких успехов, он в течение шестнадцати часов повторял это упражнение, доведя счет сгибаний-разгибаний до нескольких тысяч, после чего ему дали снотворное и он уснул. Через восемь часов он проснулся и снова принялся тренировать большой палец.