Как-то он пришел на одно из практических занятий в академии. Теория закачивалась непосредственно в мозг, но практического опыта это не давало. Практику проходили по старинке. Тогда все студенты кидали косые взгляды на заместителя владельца «Ассаж», но в то же время пытались продемонстрировать себя с лучшей стороны. Но Кроуссен своим холодным взглядом наблюдал за одной лишь Августой. Словно хотел удостовериться в том, что сделал правильный выбор. Поступить в академию желали многие, и большинству отказывали. Бергер пришлось скрывать от своих однокурсников то, как она здесь оказалась. Иначе её бы возненавидели. Не столько из-за криминального прошлого, сколько из-за покровительства Кроуссена.
А потом, когда занятие закончилось, Франц подошел к ней, окинул своим мертвым взглядом, мягко кивнул и молча ушел.
Августа так и не поняла, что он тогда хотел сказать. Даже самый опытный считыватель потонул бы в сомнениях, смотря на лицо Кроуссена.
После окончания академии в отделе расследований новичкам на первый год работы назначался так называемый ведущий. Один из опытных детективов, который мог бы на практике объяснить новоприбывшему премудрости дела. Каждый выпускник хотел попасть ведомым к Юргену Саммерсу. Самый опытный детектив в отделе как никто другой умел найти подход к ученику, все подробно объяснить, поделиться своим многолетним опытом.
Августа не была из числа худших учеников, но и лучшей её назвать было нельзя. Что-то удавалось ей хорошо, другое плохо. Академию она закончила со средним баллом. А к Саммерсу всегда назначали кого-то из лучших. Но, словно по велению волшебной палочки, её ведущим стал именно Юрген. И Бергер точно знала, кого за этот подарок следует благодарить.
С того дня, как Бергер впервые встретилась с Кроуссеном, истек почти десяток лет. За эти годы они почти не встречались. Только пару раз, мельком, по чистой случайности. Но сейчас первый заместитель Райза вызывал её лично прибыть к нему. Даже не мыслесвязь, а личная встреча.
Мобиль Августы несся по верхним уровням магнитной дороги. Мосты делались из прозрачного материала, потому со стороны выглядело так, будто машины двигались по воздуху.
А сама Бергер сделала то, что делала очень редко — включила автопилот. Ей нужно было выпустить эмоции. На публике она это делать не любила. Она не казалась черствым роботом, как Кроуссен, но считала, что личные переживания не должны касаться никого, кроме её самой и близких людей. А единственный по-настоящему близкий человек для Августы — Кристофер Стражински — был похищен. Неизвестно кем, неизвестно для чего.
Она до боли в кистях вцепилась в кресло мобиля, губы плотно сжались, а из кошачьих глаз по бледным щекам стекали слезы. Бергер пыталась обдумать все рационально, найти ниточку, ведущую к тем, кто похитил Кристофера, но не могла. Сперва ей нужно было выпустить эмоции. Закрыв глаза, она сильнее вжалась в кресло и громко закричала. Сейчас её никто не видел, никто не слышал, мыслесвязь была отключена. Августа сжала пальцы в кулак и от безысходности ударила в крышу мобиля. Потом еще раз и еще. Это её успокаивало. Пальцы болели, разумом Бергер это понимала, но самой боли не чувствовала. Удар, еще удар. Отдышка. Истошный крик. От невозможности что-либо предпринять она вцепилась пальцами в свои мелированные волосы и громко кричала.
Она ничем не могла помочь Кристоферу. Не представляла, где тот находится. Что с ним могут сделать похитители. Невозможность что-либо сделать вводила Августу в состояние паники.
«Неужели я больше никогда не смогу увидеть его? Не смогу прикоснуться? Обнять?»
А рука все сильнее и сильнее колотила в крышу мобиля.
«Зачем кому-то понадобилось забирать его?».
Еще удар. Крик.
Августа понимала, что с каждой минутой шансы найти Кристофера все меньше, и часы для неё превратились в таймер, отсчитывающий время до непоправимого.
За прозрачной, если смотреть изнутри, обшивкой мобиля размывались, становясь единой разноцветной массой, строения, люди, машины. Все превращалось в кляксу из тысячи цветов и оттенков. В полотно художника-абстракциониста, имя которому скорость. Если бы по скоростной магнитной трассе прокатился человек из века так двадцать первого — двадцать второго, когда подобных скоростей еще не было, наверное, он решил бы, что находится в сюрреалистическом сне, где ничего не имеет определенной формы. Некоторые и сейчас боялись подобного, а потому предпочитали убирать прозрачность обшивки и выводить на экран внутреннего покрытия какой-нибудь фильм или телепрограмму.