— Видимо, потому, что главное движение танца — это движение рук, — ответил Петр-Амая.
— Но почему в таком случае женщины обходятся без перчаток? — продолжал допытываться дотошный американец.
— Вы знаете, — вступила в беседу Мэри Гопкинс, — мне пришлось заниматься этим вопросом, но вразумительного ответа, исчерпывающего объяснения я пока не нашла. Одно только могу сказать, что если бы мужчина вышел танцевать без перчаток, это было бы то же самое, как если бы вы, мистер Дуглас, вышли на лед босиком.
Со стороны будто бы никакой системы не наблюдалось в чередовании групп, сменяющих одна другую перед Священными камнями, но все же чувствовалось приближение наиболее значительного, самого важного события, ради которого, быть может, и собрались люди.
И вот наконец место на Священных камнях заняли иналикцы. Внешне они почти ничем не отличались от всех тех, кто пел и танцевал до них. Они, в большинстве своем, носили ту же одежду: матерчатые камлейки и торбаза, которые отличались от других только орнаментом. Но все знали историю их переселения на Кинг-Айленд, наслышаны были о чудесном спасении Адама Майны, до слуха некоторых дошла даже история любви Петра-Амаи и Френсис.
Сама же Френсис с другими женщинами острова стояла позади певцов, усевшихся на теплые темные Священные камни. Она нашла глазами Петра-Амаю и улыбнулась ему одному издали, поверх голов.
Иналикцы все же выделялись особой музыкальностью и слаженностью в песенно-танцевальном искусстве и почти все без исключения обладали артистичностью. Поэтому их выступления ожидали с особым интересом.
Прекрасен был танец-песня «Прощание с Иналиком».
Ник Омиак и Френсис превзошли самих себя. Это было выражение тоски двух птиц, которые, возвращаясь на свои родные гнездовья после долгой зимы, не находят свой остров, свои родные скалы.
И кружат и кружат обессилевшие птицы над волнами, нарастает буря в море, все ниже крылья над пенистыми валами…
Глубоко в сердце проникала печаль птиц, отзывалась в сердцах людей… Может, и не погибли птицы, ищущие потерянную родину. Ведь танец Ника Омиака и Френсис оставил место для надежды, ибо человек до последнего мгновения своего надеется.
Танец Мылрока был строго выдержан в древних традициях берингоморского искусства. Никто этих правил не устанавливал, нигде они не были записаны и утверждены, и от этого только стали незыблемее и строже. И в мелодии почти не было слов. Она велась мужскими голосами, за которыми лишь как отдаленное эхо перекликались женские голоса.
Иван Теин, уже одетый для своего выступления, в расшитых Умой танцевальных перчатках, стоял в первом ряду зрителей и в волнении наблюдал за своим другом. Каждый скупой жест, точный и резкий, был понятен ему: друг шел к другу, одолевая торосистое море, жестокий встречный ветер, несущий снег и ледяной дождь. На пути человека раскалывался лед, вставали высокие горы, казалось, неодолимые реки несли своим быстрым течением мутные воды, а человек шел к своему другу…
Волнение поднималось в груди у Теина.
И как только смолкли бубны иналикцев, и усталый, опустошенный танцем Мылрок стал уходить с площадки перед Священными камнями, Иван Теин остановил его:
— Подожди, друг…
На Священных камнях теперь заняли места уэленцы.
Иван Теин сделал знак певцам, и они запели громко и слаженно, ударив в ярары.
Мало кто из слушателей помнил эту мелодию, но Джеймс Мылрок знал ее с детства, от деда, а Теину она передалась через прославленных певцов Уэлена, от Атыка.
Это была песня-танец о Великой победе, и впервые она исполнялась в августе тысяча девятьсот сорок пятого года вот здесь, у этих самых Священных камней Атыком и Мылроком-старшим, дедом Джеймса.
Джеймс Мылрок принял вызов.
Торопливо натянув снова танцевальные перчатки, он встал рядом с Иваном Теином.
Танец на то и танец, что другими средствами, а тем более просто словами его не пересказать, не передать тончайших оттенков жеста, выражения лиц исполнителей. Но те, кто смотрел в этот закатный час танец дружбы и братства людей Берингова пролива, сердцами своими ощущали величие мыслей и чувств Джеймса Мылрока и Ивана Теина.
Тогда, в сорок пятом году прошлого века, по дошедшим воспоминаниям, танец заканчивался тем, что над головами Атыка и Мылрока поднимались два флажка — советский и американский. На этот раз флажков не было, и вместо этого с последними ударами яраров Иван Теин и Джеймс Мылрок крепко обнялись, соединив руки, на которых были надеты древние танцевальные перчатки.