Выйдя замуж за Ивана Теина, Ума перебралась в Уэлен. Некоторое время работала в местной больнице, но с годами все больше вовлекалась в творческие дела мужа, занималась его архивом, справочной библиотекой и рукописями. Как-то незаметно трудное и не очень приятное дело окончательной подготовки рукописи к печати перешло к ней.
Ума была прекрасно осведомлена о всех стадиях работы над очередной книгой. Прожив так долго с Иваном Теином, она стала чувствовать себя как бы его частью, страдая и радуясь вместе с ним, хотя старалась и не показывать этого, являя собой более рассудочную и трезвую часть единства.
— А, кстати, где Петр-Амая? — спросил Иван Теин.
— Улетел на мыс Дежнева, а оттуда собирается в Фербенкс по делам книги и на встречу с Кристофером Ноблесом.
— Объявился все-таки старик, — усмехнулся Иван Теин. — Я думал, что он удовлетворится почетным членством в редакционной коллегии.
Иван Теин с подозрительностью и с какой-то болезненной ревностью относился к людям другой национальности, занимающимся проблемами северных народов. По этому поводу он часто горячо спорил с женой:
— Может, я и вправду не очень справедлив. Но меня вот что возмущает. Эти так называемые исследователи создали огромную литературу об арктических народах, изучили их вдоль и поперек, а вот хотя бы дать совет, как избежать вымирания, постепенного ухода из жизни, потери перспективы, как войти в современный мир, не теряя своего лица, — об этом ни слова. И только скромные русские учителя, пришедшие сюда в первые годы установления советской власти — эти, в сущности, мальчишки, — только они начали творить новую историю арктических народов!.. А эти академические исследователи… Этнография — все же колониальная наука. Она родилась как описание завоеванных и покоренных народов, и дух этот доходит даже до нашего времени.
— Но Кристофер Ноблес не этнограф, он политический историк, — возражала Ума и напоминала. — А наши советские этнографы — Леонтий Владиленов и Владимир Иннокентьев?
Леонтий Владиленов с малых лет жил на Чукотке. Для него чукотский язык стал родным гораздо раньше русского. А Владимир Иннокентьев был одним из первых русских учителей, приехавших еще в начале двадцатых годов прошлого столетия в неграмотные, вымирающие селения и стойбища.
— Исключение — косвенное доказательство правила, — упрямился Иван Теин и вдруг спросил: — И конечно, он полетел вместе с Френсис Омиак?
Ума вздохнула.
— А может быть, все-таки им пожениться?
— Это было бы прекрасно, если бы не два важных обстоятельства: во-первых, Френсис уже замужем, а во-вторых, Петр-Амая чуть ли не в два раза старше ее.
— Но они любят друг друга.
— Похоже, что так, — уныло согласился Иван Теин. — Но, черт побери, неужели для этого они не могли выбрать другое время?
— Иван, как тебе не стыдно! — попрекнула Ума. — Ты же литератор, а рассуждаешь, как древний тупой администратор. Любовь прекрасна именно тем, что она приходит совсем не вовремя, в Самых неподходящих обстоятельствах. Может, для них эта любовь как раз вовремя?
— Извини… Меня всю жизнь поражало в любви то, что она, в сущности, очень эгоистичное чувство. Любовь не считается с тем, каково другим людям…
— Что же делать? — пожала плечами Ума. — Любовь есть любовь.
— Да уж, действительно, — проворчал почти про себя Иван Теин. — Кажется, человечество со многим справилось и нащупывает пути к преодолению оставшихся недугов, а вот с этим, видно, придется мириться до тех пор, пока существуют люди, правда, Ума?
Ума встала, подошла к мужу и ласково положила седую голову ему на грудь.
Она была ниже ростом, но до сих пор сохранила девичью стройность, молчаливую нежность, которая покорила гордого, болезненно самолюбивого Ивана Теина более полувека назад, в самом начале двадцать первого века.
— Пойду немного поработаю, — тихо сказал Иван Теин.
Быстрыми шагами он прошел в рабочую комнату. Она была залита солнечным светом. Солнце переместилось и теперь стояло над Инчоунским мысом, щедро освещая старую Уэленскую косу с освободившимися от снега темными ярангами, молчаливую, упорядоченную суету промышленных роботов на строительстве макета-моста, причальную мачту для дирижаблей и ледовый припай.
Глава четвертая