Это родило уверенность, что Перси намеревается вернуться на Кинг-Айленд.
И тогда отец осторожно сказал:
— У меня есть место на байдаре. Я сделал новую рукоять для старого гарпуна…
Перси отхлебнул кофе и ответил:
— Я не вернусь на Кинг-Айленд.
— Почему?
— Мне там нечего делать. Чужой для меня остров. Ты не поверишь, но я ни одной ночи не спал там спокойно. Как гляну в окно среди ночи и не увижу Большого Диомида — так сон пропадал, будто кто-то нарочно принес меня, спящего, в чужое место, в чужое жилище.
— Мы же живем…
Перси с сочувствием посмотрел на отца.
— А я не могу, прости меня.
Джеймс Мылрок почувствовал замешательство. Увидев Перси, он внутренне обрадовался, уверился, что сын готов ехать домой, в отцовский дом, и то, что мучило после ухода Френсис, улетучилось, и он излечился не только от любви к ней, не только от пристрастия к психогенным стимуляторам, но и как бы заново родился, стал таким, каким был всегда — любящим, послушным сыном…
— Но, Перси, ты же еще недостаточно здоров, — осторожно произнес отец, вспомнив про письмо врача.
— Нет, я здоров, — спокойно ответил Перси. — Ты о моем здоровье не беспокойся… А на Кинг-Айленд я не вернусь.
— Что же ты будешь делать?
— О, работы теперь много! — улыбнулся Перси. — Во-первых, меня еще не увольняли с Малого Диомида. Я советовался с адвокатом: по контракту я имею право на компенсацию по болезни и могу требовать возврата если не на свою прежнюю работу монтажника, то на другую, с такой же оплатой. В банке у меня достаточно денег, чтобы некоторое время переждать, оглядеться.
Джеймс всматривался в лицо Перси. Он уже не был таким худым и изможденным, каким был все последние месяцы. Вернулась даже прежняя детская припухлость лица, разгладились резкие морщины, залегшие в уголках рта. Но что-то не то было в глубине глаз, в их выражении…
— А ты знаешь, кого я встретил здесь? — весело сказал Перси. — Старого Кристофера Ноблеса. Еле волочит ноги, но еще бодрится. Переехал в Фербенкс, чтобы быть ближе к величайшим историческим событиям, как сказал он мне. Вот воистину человек прошлого века! С иллюзиями, с какими-то мечтами, с наивной верой в доброго, хорошего человека.
Перси усмехнулся криво, недобро, и на мгновение в его облике мелькнул тот, что был на стройке, в блестящем, облегающем тело одеянии, снабженном теплотворными элементами, в шлеме с автономной системой связи с сигнализацией.
— А может быть, пока ты окончательно не определился, побудешь с нами? — почти заискивающе спросил Джеймс Мылрок.
— Нет уж! — Перси шлепнул ладонью по столу. — Мне тошно на этом Кинг-Айленде. Вечно чувствовать себя вором, забравшимся в чужой дом.
— Ты несправедлив, Перси! — резко возразил Джеймс Мылрок. — Остров принадлежит нам по закону, и никто не может его у нас отнять! И пусть умолкнут те, кто пытается возродить мифические права прежних жителей острова. Уступили его Федеральному правительству почти сто лет назад и вдруг вспомнили, что когда-то жили там! Мол, там кости предков. Какие кости? Если они и были, то давно превратились в прах и развеялись по ветру. Я исходил остров вдоль и поперек и даже черепа не нашел. Так что пусть заткнутся!
— Они не заткнутся, — заметил Перси. — Не заткнутся, потому что завидуют… Хотя чему завидовать? Мы продали самих себя. Разве этому можно завидовать?
— Не говори так! — воскликнул отец, чувствуя, как гнев охватывает его.
В глубине души он чувствовал вину перед земляками. За то, что громче всех убеждал переселиться на Кинг-Айленд… И все же… Покинутый островок манил, звал, словно брошенный в ночи ребенок…
Однако Мылроку не хотелось ссориться с сыном. Он снова сдержал себя и еще раз спросил:
— Значит, не хочешь возвращаться вместе со мной? Повидать мать?
Что-то дрогнуло в лице Перси. Он замолчал и несколько раз глубоко вздохнул.
— Мать бы повидал… Но пусть она лучше приедет сюда. А на Кинг-Айленд не поеду. Знаешь, только-только пришел в себя и боюсь, что там мне опять будет плохо… Прости, отец.
В его словах было столько искренней боли, что Джеймс Мылрок понял: самое лучшее для сына действительно пока не возвращаться на Кинг-Айленд.
— Ну хорошо, — отец накрыл ладонью руку сына. — Пусть будет по-твоему… Только береги себя, почаще давай о себе знать.
— Ладно, отец.
Перси проводил отца на аэродром, потом вернулся к себе в номер и раскрыл большой альбом. Он получил его в подарок от лечащего врача в госпитале. Еще в палате Перси по памяти начал рисовать виды Иналика. Самые сокровенные и любимые места. Чаще всего это была северная оконечность острова, беспорядочное нагромождение скальных обломков. Здесь каждый камень таил для Перси воспоминания его детства и юности. Часами он сидел над альбомом, не чувствуя усталости, не замечая окружающих. Сладость воспоминаний смешивалась с горечью мыслей о сегодняшнем дне, да и все прошлое так тесно было связано с Френсис, что невозможно было не думать о ней.