В своем путешествии в прошлое он иногда взбирался на плато, сначала с матерью в поисках съедобных корешков, листьев и ягод. В ясные осенние дни, когда далеко было видно, на западе синели берега Советского Союза и мыс Дежнева казался отсюда низким и доступным. Большой Диомид был так близко, что, казалось, оттолкнись посильнее ногами, и полетишь птицей, заскользишь по упругому воздуху и опустишься на желтоватое плато, где ягод и кореньев куда больше, чем на Малом Диомиде. На востоке высился мыс Принца Уэльского. От созерцания этого простора захватывало дух, кружилась голова и думалось о том, какой ты маленький в огромном, сверкающем и бушующем мире. Вот он, этот домик, комната, в которой он жил, большая гостиная с широким окном, глядящим на Берингов пролив.
Перси отваживался изображать и живых людей, рисуя портреты матери, отца, соседей. Ибо Иналик был жив живыми людьми. Галерея портретов заняла несколько страниц альбома. Не было среди них лишь одного лица — лица Френсис Омиак… Хотя Перси видел ее везде. В каменных нагромождениях на северном мысе они играли вместе, прячась за темные, замшелые валуны. Бродили, взявшись за руки, у черты берегового прибоя, собирая выброшенных волнами мелких рыбешек, ракушки, обрывки морской капусты, дрова для костра. Подросши, взбирались по крутому склону на плато, воображая себя птицами, и мысленно улетали на мыс Дежнева или соседний остров Большой Диомид, путешествовали по дальним берегам Аляски, добираясь до ледяного мыса Барроу.
Незримое присутствие Френсис становилось таким мучительным, что Перси захлопывал альбом и спускался вниз, в бар, где всегда можно встретить земляка-эскимоса. Кроме них, частыми гостями этого бара были индейцы-атабаски.
Обычно Перси садился в дальнем углу и оттуда наблюдал за посетителями. Его узнавали, подходили, но многие, зная о том, что он был в госпитале, не угощали его, оставляя в одиночестве. Это тяготило Перси, и он тайком принимал небольшие дозы психогенного стимулятора, незаметно опуская таблетку в кофе. Прояснялась голова, уходили мрачные мысли, и жизнь больше не казалась беспросветной и унылой. В таком состоянии Перси грезил о том, как вернется на плато острова Малый Диомид, заработает еще денег и построит дом в Номе. Или купит готовый с видом на залив Нортон… Уговорит мать и отца покинуть Кинг-Айленд и переселиться к нему. Из Нома до Малого Диомида близко. Можно ездить на охоту. А то можно и возвратиться на Иналик. Старому Адаму одному скучно. Да и чего там охранять, когда никто не живет на острове? Может, открыть там туристский центр? Лучше развлекать туристов, чем жить на чужом острове. Он вернется, за ним другие. И снова заживет старый Иналик. А то вдруг произойдет невероятное: раздумают строить Интерконтинентальный мост! Кому он, в сущности, нужен? Велик ли будет поток грузов? Возят и так, без моста… Или случится какое-нибудь стихийное бедствие, землетрясение или что-нибудь еще…
К вечеру в «Савое» становилось людно. Приходили девушки, молодые женщины. Иногда, соблазнившись, Перси выбирал кого-нибудь и уводил в номер. Но после жарких объятий, после короткого забытья становилось так омерзительно, что он, не сдерживая себя, грубо выставлял мимолетную подругу. Потом долго стоял под душем.
Иногда брал альбом с собой в бар.
Однажды к нему подошел человек, которого он никогда раньше не видел среди постоянных посетителей «Савоя».
Он был среднего возраста, среднего роста, аккуратно, но неброско одет. Внешне он принадлежал к тому типу людей, которых легко отнести к представителям восточных народов, однако мог сойти и за европейца.
Он назвался Робертом Люсином, журналистом, представляющим какое-то тихоокеанское издание. Перси толком и не расслышал, а переспрашивать не стал.
— Позвольте взглянуть на ваши рисунки.
Люсин перелистал несколько страниц, иногда внимательно вглядываясь в картинки. Захлопнул альбом и, придвинувшись, возбужденно зашептал:
— Вы даже не представляете, какой вы талант! Я раньше ничего подобного не видел! Чувствую, что на этом можно заработать большие деньги.