Тётя Марина словно подкошенная рухнула на стул и тихо заплакала.
— Что это с вашим мальчиком? — удивилась мама Марта, — ведь не подросток, а так издевается.
В ответ тётя Марина расплакалась сильнее.
— А что же Эдуард? Он совсем не занимается его воспитанием?
— Ох, и не спрашивайте, Марта, всё так сложно! — всхлипывала женщина, утирая фартуком слёзы.
В этот момент она выглядела такой беззащитной, совсем не той восторженной дивой, что грелась в лучах полуденного солнца. Линино сердечко жалобно заныло, и она, подавшись навстречу женщине, обняла её, поникшую, за плечи. Как ни странно, детская ласка подействовала словно бальзам на израненную душу. Тётя Марина притянула девочку к себе и благодарно погладила по спине.
— Вытроска! — возмущённо прокричал Филипп в распахнутое кухонное окно. Лина вскинула голову и столкнулась со злобным взглядом мальчишки.
Никто из присутствующих не сомневался, что слова адресованы именно ей. Тётя Марина немедленно отстранилась и ринулась было за сыном.
— Остановитесь, Марина! — строго сказала Марта, — не смейте бежать за ним. Проявите твёрдость!
Женщина с тоской посмотрела на Марту, руки её безвольно повисли, плечи поникли. Смирившись, она направилась к посудному шкафу.
А вечером к дому Полянских подъехал автомобиль, и вскоре послышались звуки скандала. Лине это напомнило душераздирающие сцены из маминых сериалов: суета, хлопанье дверей и женский плач. Девочке казалось, что такое случается только в кино. Впечатлительная Лина едва сдерживала волнение. Она залезла на подоконник в детской, да так и зависла, наблюдая ссору Полянских. Мама Марта, бросив свои вечерние дела, тоже поспешила на шум и, вместо того чтобы привычно отогнать любопытствующую дочь от окна, заохала и пристроилась рядом. Между тем конфликт продолжался.
Тётя Марина металась от мужа к сыну и о чём-то упрашивала, плакала. До Лины и Марты доносились сбивчивые фразы, отчаявшаяся женщина с мольбой протягивала руки к Филиппу, но тот и не думал смотреть в её сторону, демонстративно уворачивался и с хмурым видом садился в машину. Эдуард и вовсе был холоден, он молча наблюдал за истерикой жены, будто его ничуть не трогали её слёзы. Лина никогда не видела его таким жёстким. Оставив бесполезные попытки разжалобить сына, тётя Марина бросилась к мужу, но тот осадил её одной лишь фразой, а когда несчастная разрыдалась, мягко встряхнул за плечи и, усадив на лавку возле дома, направился к автомобилю.
Когда же синяя легковушка тронулась и плавно покатилась по дороге, тётя Марина, пошатываясь, вышла за ворота и, будто безумная, побрела за удаляющейся машиной. Зрелище было удручающим и печальным. Перед глазами Лины так и стояли недавние сцены размолвки, и голос рыжеволосой феи звучал откуда-то издалека и таял, словно эхо, в пустынном пространстве, сменяясь то плачем, то смехом сияющей от счастья женщины…
И вот сквозь вечерний покой несутся непрерывные звуки фортепиано, лавина боли, страсти и сумасшествия, и вслед за финальным аккордом, словно подземный ключ, пробивается, журчит ручеёк печальной и нежной мелодии. Он набирает силу, обрастая оттенками созвучий, похожих на звон хрустальных колокольчиков, бьющихся о камушки горной реки, вливается в водопад тревожных аккордов и уносится вдаль неистовыми вихрями, ураганами…
— Мама! — с мольбой воскликнула Лина, и голос её дрогнул от внезапно нахлынувших чувств. — Пожалуйста, пожалуйста, мамочка, пожа-а-луйста! — зашептала девочка сквозь слёзы.
Вряд ли она понимала, о чём просила мать, да только Марта, поддавшись душевным порывам дочери, неожиданно расчувствовалась и повела её на звуки головокружительной мелодии.
Они почти бесшумно вошли в особняк Полянских и притаились в центре пустующего холла на мягком кожаном диване. Сидя за инструментом, Марина всецело отдавалась музыке, будто только в ней и жила, воскресала с каждым последующим вдохом и, казалось, парила в небесах. Играла она виртуозно и самозабвенно. Пальцы её, едва касаясь клавиш, рождали чарующие звуки. Мелодия лилась, словно бесконечный поток слёз. Женщина раскачивалась в такт, слегка прикрывая веки, и казалось, стоит только попытаться прервать её, как всё вокруг померкнет и превратится в осколки потерянного счастья.
Внимая живой, неимоверно волнующей игре, Лина сидела напряжённая, будто натянутая струна. Временами её накрывало волной мурашек, и взволнованная Марта прижимала трепещущую Лину к груди. Исполнив последнюю пьесу, тётя Марина сидела неподвижно и удерживала руки на клавиатуре, будто мысленно общалась с инструментом, успокаивала его, а затем поднялась и выглядела на удивление спокойной, лишь тихая грусть сквозила в уставшем взгляде.