Он словно укротитель в клетке со львом, осторожный и сильный, захватывал в плен сознание жены, поглаживал сведённые пальцы, пока не снял судорогу, и продолжал говорить, казалось, бессмысленные, но такие действенные слова. Дыхание женщины выровнялось. Она расслаблялась и обмякала в его руках, словно тряпичная кукла. А когда окончательно затихла, приникла к плечу и тихо заплакала:
— Я твоя ошибка, ошибка, ошибка… — сипло шептала она.
— Прости меня, Мари. — Дядя Эдик держал в объятиях жену и слегка покачивал. — Я не предполагал, что будет всё так, я не хотел тебя ранить, милая, прости…
Он медленно поднялся, помогая женщине встать, проводил до дивана, осторожно усадил, держа в руке её запястье, считал пульс, не отрывая взгляда от циферблата наручных часов, а затем порылся в кейсе и извлёк пластинку с таблетками.
— Прими лекарство, — вкрадчиво сказал он, выдавливая пилюлю на её ладонь и поднося к губам стакан с водой. Потом он обратился к Марте: — Вы присмотрите за ней, пожалуйста, а я вернусь утром.
Притихшая Марта сидела неподвижно и пристально следила за сеансом Эдуарда. Она и сама чуть не подпала под его влияние — Лина чувствовала на плечах слабеющие руки матери.
Изумлённая девочка поняла, что только что повторила ранее «пережитое»: ночь, луна, сверчок, боль, страх… «Ошибка! Ошибка!» Девочка вжалась в Марту и задрожала.
«Как странно, странно и непонятно, неужели это всё я⁈ — пронеслось в голове у Лины, — прости меня, тётя Мариночка, я не хотела…»
Вскоре гости разъехались, и дом затих. Дядя Эдик, прихватив с собой Филиппа, развозил Вильгельмину и Наташу по домам.
Лине совсем не спалось. Волнительный озноб окутывал мурашками кожу. Марта то и дело измеряла температуру, не отходя от дочери ни на шаг.
Было далеко за полночь, когда женщины уединились на кухне. Марта заварила чай с мелиссой и усадила тётю Марину за стол. Женщина была молчалива и подавлена, сидела неподвижно и смотрела перед собой отсутствующим взглядом.
— А знаете, Марта, — тихо сказала она, — ведь не зря говорят: «Уходя, уходи»! Нужно было уйти… вслед за Тамерланом. Я так жестоко ошибалась, теперь я понимаю, что совершила ошибку. А Эдик, он так настрадался из-за меня.
— Да Бог с вами, Мариночка, ну что вы такое говорите. Вы, конечно, совершили ошибку, но как говорится, не согрешишь — не покаешься. Мы все грешим без исключения.
— В том-то и дело, я не считаю себя грешной, за то и расплачиваюсь! Но иногда я и сама себя не понимаю. Я ведь люблю его, Марта. Сегодня как нельзя остро я ощутила свою любовь к мужу.
— ЛЮбите, тогда боритесь, Мариночка.
— Люблю, и потому желаю счастья, пусть не с Наташей, с другой. А я… не достойна быть рядом с ним. Я всё сломала, разрушила, растоптала его чувства! Вот и Филипп, он так и не простил меня и мстит.
Марта тяжело вздохнула:
— Он любит вас, Мариночка. Да и как ребёнок может не любить мать. Мать ни одна женщина не заменит, а уж эта пигалица!.. Уверена, Эдуард с ней не будет, он слишком умён, чтобы остаться с такой! И вы, Мариночка, бросьте свои сомнения. Займитесь лучше сыном, а то упустите его совсем. И все эти выходки. — В голосе Марты появился металл. — Их нужно пресекать, наказывать! Да так, чтоб неповадно было. Люди, они ведь не игрушки, знаете ли.
— Да как же я могу, Марта? Пусть лучше Эдик его наказывает, он для него авторитет, всегда им был, а я… слабое, испорченное звено в цепи.
— Не говорите так, Марина, муж вас любит, уверяю вас, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы видеть это. А вот сына…
Лина незаметно подкралась к тёте Марине и обняла.
— Линочка, детка, ну зачем же ты встала? — отозвалась она и притянула девочку к себе.
— Тётя Мариночка, пожалуйста, не ругайте Филиппа, — пролепетала девочка, — он ведь и правда не знал, что было в той шкатулке, он мне сам об этом сказал, это была волшебная вещица, правда-правда, вот она и превратилась в маленького ужика. Филипп не виноват, тётя Мариночка!
Женщины изумлённо смотрели друг на друга.
— Боже мой, Марта! — воскликнула тётя Марина и прослезилась, — я этого не вынесу. Какое милосердие, какая наивность! Вы должны, вы просто обязаны отпускать её к детям, иначе, Марта, иначе…
Глава 11
Близилась осень. Воздух наполнился ароматами спелых фруктов, душистых трав и сена. Розовые хризантемы и пёстрые астры нежились в лучах августовского солнца. Отголоски жарких деньков ещё слышались в пении птиц и жужжании шмеля, но к вечеру заметно холодало, с отцветающих речных вод тянуло солоновато-пряным букетом гниющих водорослей и ила. Запахи костров и дымков из печных труб навевали тёплые думы о домашнем уюте. Картины природы умиротворяли и вместе с тем наводили тоску, созвучную с сонатой фа минор Доминико Скарлатти. Именно её наигрывала тётя Марина тихими дождливыми вечерами.