— Вот, это тебе, папа привёз. — Мальчишка протянул Лине белого пушистого котёнка с приплюснутой мордочкой и короткими ушками. — Подарок. Его Сибас зовут.
— Сибас! Какой лапочка! — Лина звонко засмеялась и с трепетом взяла его в руки. Он, хоть и маленький, но с трудом умещался в её ладонях. — А почему Сибас?
— Папа сказал, что лучший транквилизатор — Сибазон. Сибас, в общем.
Лина не понимала, что это за тран… кли… затор такой, но раз дядя Эдик сказал, значит это важно.
— Спасибо. — Лина засмущалась, уткнувшись в кошачью мордочку, а когда подняла взгляд, Филиппа как ветром сдуло.
Счастью Лины не было предела, и верилось в случившееся с трудом. Белоснежный пушистик оказался игривым, пил молочко из блюдца, тыкался влажным носиком, путался под ногами. Забот у девочки прибавилось, и не до мыслей тоскливых стало.
Дядя Эдик приезжал на дачу всего лишь дважды: утром, после злополучного застолья, и в день, когда забирал Филиппа домой. Мальчишки с самого завтрака толпились на даче, уговаривая родителей закадычного друга не увозить его в город. Филипп с неохотой садился в машину, и шумная компания провожала его до самого поворота. После отъезда Полянского-младшего дача сразу опустела, стихло всё вокруг, и нестерпимая тоска накатила на Лину.
Она не выпускала из рук котёнка — живое подтверждение невероятного события, случившегося накануне. И если бы не это чудо, теребившее лапками хозяйку, девочка совсем бы сникла.
Этим же вечером Лина и тётя Марина возобновили занятия. Всего через несколько часов после отъезда Филиппа Лину потянуло в дом Полянских.
«А как же там тётя Мариночка?» — волновалась девочка.
Женщина уже спешила навстречу, словно услышав её призыв. Разбирали новый этюд — и учительница, и ученица забывались музыкой, заполняя пустоту души и пространства. Марта ушла заниматься хозяйством, чувствуя себя лишней и чужой. Час занятий пролетел как миг, а тётя Марина с Линой не собирались заканчивать.
Вдруг хлопнула входная дверь. Лина вздрогнула, предчувствуя что-то неладное. С недавних пор хлопающие двери стали ассоциироваться у девочки с началом раздора.
Послышались торопливые шаги, и в следующее мгновение в гостиную влетела разъярённая Наташа. Девушка как фурия надвигалась на хозяйку дома и учащённо дышала. От неожиданности тётя Марина растерялась, но, быстро опомнившись, невозмутимо встала перед соперницей. Внешне она была совершенно спокойной, однако от Лины не укрылись лихорадочный блеск бирюзовых глаз и бьющаяся венка на шее.
— Ты! — истерично прокричала Наташа. — Тихой сапой, да? Молчаливая и покорная. Окопалась тут… подобралась к нему хитростью⁈ Свила уютное гнёздышко, как мышь полёвка, змея! Да по тебе психушка плачет! Надо было настоять… упечь тебя на год… А он-то, хорош! Использовал профессорскую дочку, защитил свою докторскую и свалил! В тридцать три года стать доктором наук нехило, да⁈ На завкафедрой метит? Ну уж нет, я всё сделаю, чтобы он… чтобы никогда! — С этими словами Наташа упала на диван и разрыдалась.
Тётя Марина заметно побледнела и потрясённо взирала на девушку, а та неожиданно сменила тактику.
— Ну, зачем он тебе, Марин, — жалобно заныла Наташа, — отпусти его, ну пожалуйста! Отдай его мне! Ты ведь сама ушла, бросила, ну что тебе нужно, а? Ну уйди уже куда-нибудь! Сгинь! Ну хочешь, я на колени встану, хочешь, руки твои целовать буду? — Девушка была невменяемой. Её причитания постепенно перешли в визг. Лина в ужасе закрыла уши, так неприятна ей была Наташина истерика.
Тётя Марина держалась на удивление ровно, однако во взгляде её бушевали гнев и безжалостная решимость.
— Вы, видимо, не понимаете, о чём просите! — Ледяной тон женщины отрезвил. Лина замерла от страха, не подозревая, что она может быть такой неприступной и суровой. Наташа затихла, ошеломлённо уставившись на соперницу, а та, устремив свой испепеляющий взгляд на девушку, невозмутимо продолжала:
— Эдуард мой муж! И я не намерена отдавать его никому! Я ведь предупреждала вас, помните? Последнее слово всегда за ним! А теперь пойдите прочь! Вон!
Слова тёти Марины подействовали на девушку словно удар током. Наташа дёрнулась, вскочила с дивана. Выглядела она при этом жалкой и надломленной. Куда подевались былые наглость и спесь? Она попятилась, натыкаясь на предметы, и, неожиданно столкнувшись с напольной вазой, с силой пнула её. Ваза с треском рассыпалась на осколки, и девушка истерически засмеялась:
— Я этого так не оставлю, слышишь, не оставлю! — С этими словами она вылетела из дома, хлопнув дверью, а тётя Марина обмякла на стуле и исступлённо разрыдалась.