Девочка становилась безмолвным свидетелем всех этих «маленьких» скандалов. Душу её буквально наизнанку выворачивало от обиды за родительницу. Удивительно, да только дети совсем не страшились Марты. Одна лишь Лина трепетала под её строгим взглядом. Каким-то образом в девочке уживались совершенно противоречивые чувства. Она одновременно и любила, и боялась мать. Любила, конечно же, больше, потому и переживала весь этот конфуз гораздо острее. Её одолевала щемящая жалость к разгневанной матери, несущейся напропалую через грядки и кусты. Ведь малолетних паяцев откровенно забавляла реакция «злобной тётки», а потому из солидарности с Мартой в компанию детей она не рвалась, украдкой наблюдая за играми девчонок и мальчишек. Мать же зорко следила за каждым шагом Лины и беспрестанно повторяла: «Смотри, дочка, я вижу, я всё вижу!» И девочка свято верила во «всевидящее око Марты», будь та хоть в огороде, хоть в гостях, и с опаской оглядывалась на дверь в ожидании монотонных нравоучений и укоризненных взглядов.
Каждый день Лины был расписан до мелочей, а вечерами девочка училась рукоделию.
Однажды Лина выполняла очередное задание матери — осваивала вышивание крестом. Сидя у окна второго этажа, она то и дело ловила ускользающие из рук пяльцы с разрисованной канвой, а взгляд её тянулся к детям, что затеяли игру на полянке возле дома Альтман. Девочка вздрагивала, до крови прокалывая подушечки пальцев непослушной иглой. Алые крапинки множились и сливались, добавляя солнечной картинке кровавых веснушек.
Отложив «конопатое солнышко», Лина забралась на подоконник и уткнулась носом в холодное стекло. Рот её растянулся в широкой улыбке, ноздри затрепетали. Мысленно она неслась по полянке за соседской девочкой, почти догнав её, как вдруг за спиной раздался строгий голос Марты:
— Лина, чем ты занята, дочка? — И после недолгой паузы: — А ну, подойди же скорей ко мне!
Лина в тот же миг спустилась с подоконника и поспешила на зов матери. Сидя за швейной машиной «Зингер», женщина завершала очередное творение — платье для Лины. Девочка нехотя натянула обновку, и мать придирчиво завертела её перед зеркалом.
— Вот тут оборку пустим по краю и тут. — Марта прикоснулась к рукавам, образующим фонарики вокруг манжет. — И кружево, обязательно кружево! — с азартом проговорила она, ловя ускользающий взгляд дочери в зеркале и ожидая при этом трепетных восторгов. — Ну как, нравится?
Лина обречённо склонила голову. На самом деле она совсем не любила розовый цвет, и все эти оборочки и рюшечки, которыми мама снабжала каждый её наряд, наводили уныние. Вот если бы примерить одну из модных вещиц, которые изредка да присылала старшая сестрица Эла! Девочка с тоской смотрела на бабушкин комод, в котором Марта тщательно хранила Элины посылки. «Бирюльки» эти Марта считала верхом неприличия и безвкусицы. Стоило Лине покружиться перед зеркалом в одном из таких нарядов, как тут же ловила осуждающие взгляды матери:
— Ну что взялась тут демонстрировать? — недовольно ворчала она. — Ну что за мода? Вот в наше время… — И далее следовал рассказ о добротных тканях из бабушкиного сундука, об элегантных фасонах Лагерфельда и подиумах столицы.
Ах, как же всё это было утомительно и скучно, однако Лина, боясь признаться в этом даже себе самой, стойко выслушивала рассказы матери о былых временах. Только бы мама не расстраивалась, а ещё того хуже — не бранилась. К тому же вся эта Мартина тирада вращалась вокруг одних и тех же событий и неизменно заканчивалась уже избитым в устах Марты высказыванием Цицерона — «О времена, о нравы!»
Да, это был Мартин конёк — вплетать в рассуждения известные цитаты и поговорки. Вот если бы мама так же красноречиво рассказывала про Элу. Да только Марта обходила эту тему стороной, ссылаясь на головную боль или усталость. Лине оставалось лишь строить предположения и лелеять светлый образ сестры в воспоминаниях. А те телефонные переговоры, будившие Лину по ночам, оставляли в юной головке множество вопросов и недоумений. Обычно разговоры эти длились недолго и, как правило, сводились к гневным отповедям матери. Марта обвиняла Элу в легкомыслии, задыхалась от негодования, а потом неизбежно пила корвалол.