— Филипп, это не тот случай, тебе не следует тут находиться! — Дядя Эдик резко взглянул на сына и распаковал фонендоскоп. — Я жду! Сколько раз тебе нужно повторять?
— Ладно… — недовольно протянул Филипп и так же быстро скрылся за дверью.
— Нужно понаблюдать за девочкой несколько дней, — сказал дядя Эдик, завершив осмотр и накрывая Лину простынкой. — Внешних повреждений нет, дыхание чуть ослабленное, но хрипы не прослушиваются. Если в лёгкие и попала вода, то совсем в небольшом количестве. Измеряйте температуру, может, придётся сделать рентген, и принесите аптечку, я посмотрю, что у вас есть.
— Ох, Эдуард, что бы мы делали без вас, — простонала мама Марта — она смотрела на мужчину с благодарностью. — Но вы мне так и не ответили…
Наконец Лина почувствовала себя немного лучше, даже смогла подняться с дивана и, несмотря на протесты матери, без чьей-либо помощи направилась в комнату. Марта поспешно проводила Полянских до дверей.
— Поговорите с дочкой по душам, — напутствовал напоследок Эдуард, и Лина прислушалась, замерев на ступеньках лестницы, — мне кажется, ей есть о чём рассказать. Я бы вмешался, но это дела семейные. Как говорится, квантум сатис, разговаривайте столько, сколько считаете нужным, но только не давите, не перегибайте палку! Тут главное чуткость и терпение. А я не прощаюсь, если что, зовите…
Марта долго крепилась, выжидала подходящего момента, но всё же, не сдержав обещания, первая приступила к расспросам.
— Так что всё-таки случилось, дочка? — ласково спросила она, незаметно войдя в комнату Лины.
— Я училась нырять, — пробормотала девочка и отвернулась к стене.
— Училась нырять? — мягко переспросила Марта, погладив разметавшиеся по подушке волосы дочки. — Милая моя, но ты же совсем не умеешь плавать.
— Не умею, и что с того? Когда-нибудь нужно учиться. — Лина не смотрела на мать, притворившись, что увлеклась рисунком узоров на ковре.
— Очень хорошо. — Марта с трудом перевела дыхание и, помолчав с минуту, гневно продолжила, — но как, как ты оказалась на речке одна? Ты должна мне всё рассказать, иначе я пойду к Шаровым, я…
— Мне просто захотелось прогуляться, вот я и пошла на речку! — огрызнулась Лина, прервав нескончаемый поток слов, и тут же с опаской покосилась на мать — в подобном тоне она не разговаривала с нею никогда.
— Это всё твои подруги! — воскликнула Марта и схватилась за правый бок, — я знала, чем всё это кончится, я знала…
— Юля тут ни при чём, мне самой захотелось пойти, вот и я пошла, — раздражённо сказала девочка.
— Да ты в своём ли уме, детка? Ответь мне честно, это Филипп? Это он тебя заставил? — Марта задохнулась от негодования.
— И Филипп тут ни при чём. Полянские пришли на речку позже!
— Ты мне врёшь! Ох, Лина, я чувствую, ты мне врёшь. Немедленно скажи правду! Что произошло, и что ты делала там одна? Или ты была не одна? — Марта не заметила, как перешла на крик.
— Я никогда не вру! — с жаром воскликнула Лина. — Врать — это ведь так некрасиво! Нечестно врать! Не ты ли меня учила этому, ма-ма? — Девочка сделала акцент на последнем слове и выразительно посмотрела на женщину. — Или врать дозволяется только взрослым? — прошептала она дрожащим голосом, и Марта заметно побледнела.
В комнате возникла напряжённая тишина. Лина демонстративно отвернулась, не желая видеть испуг на лице матери.
Где-то в глубине сознания она жалела женщину и стыдилась своей недавней грубости, однако не могла смириться с ситуацией так быстро — слишком остро ощущала обиду и боль. Вот только предательская мысль не давала покоя: «Зачем я так с ней? Может, у мамы есть причины скрывать от меня правду?» Однако с каждой секундой её всё больше захлёстывала волна возмущения.
Лина зажмурилась, пытаясь унять гнев, но жалкие попытки сдержать эмоции лишь усиливали раздражение. Девочку колотило мелкой дрожью, волоски на коже вздыбились, а в голове всё смешалось, звенело и мелькало бесконечным калейдоскопом картинок: ехидный смех Юльки, обрывки маминой речи, задорное лицо Филиппа и его возгласы, глаза Элы на фото, смеющиеся, искрящиеся счастьем глаза… Яркие краски померкли и утонули в мутных водах реки. Лина захлёбывалась, пытаясь вынырнуть на поверхность, да только омут затягивал её в пугающую, смертельную черноту. Гримаса ужаса исказила лицо, она протяжно вскрикнула и села в постели…
— Тихо, тихо дочка, — прошептала Марта, укладывая её и укрывая махровым пледом, — вот же напасть-то какая… Ты лежи, дочка, лежи, а я пойду молочка подогрею.
Лина промолчала, натянув покрывало на голову, но стоило Марте удалиться, как она тут же выползла из кровати и быстро направилась к серванту. Рамка с фотографией Элы стояла на самом видном месте за стеклом. Сестрица-мать так и сияла от счастья, кокетливо улыбаясь и взирая с фото небесно-голубыми глазами. Она казалась такой наивной и чистой с нежными ямочками на щеках. Лина, недолго думая, потянулась за фотографией, бережно взяла её в руки и впилась удивлённым взглядом в эти красивые, невозможно милые черты. «Ах вот ты какой, северный олень!..» — подумала девочка.