— Задушишь меня, Лина, ну дай же посмотреть на тебя. — Эла отстранилась, оглядывая детское личико. — Хорошая моя, нет, не моя, — приговаривала Эла, то сияя, то хмурясь.
— Так что же случилось? Что-то с дедом? — беспокоилась Марта.
— Да нет, я на семинар стилистов. Решилась в последний момент, конкуренция наступает. Всегда нужно быть на шаг впереди, — ответила Эла, не отрывая взгляда от девочки. — Какая же ты большая стала…
— А ты… к нам навсегда? — с надеждой спросила Лина, взирая на сестру словно на божество.
— Нет, но я тут задержусь на недельку. Как только освобожусь, пойдём гулять. Я почти без подарков, вот не успела. Но мы же исправим эту оплошность?
Лина приникла к сестре. От нежных прикосновений её рук по спине разливалась теплая волна. Девочка вдохнула неповторимый аромат и зарылась руками в копну волос, а затем заглянула в небесно-голубые глаза.
— Да, да!.. — еле слышно ответила Лина — от счастья она была близка к обмороку.
— Хочешь узнать, что я привезла тебе? — Эла потянулась к лакированному чемодану, недолго повозилась с замками и извлекла из него небольшую цветную коробку. — Кукла Альтман-блондинка, как все мы!
Кукла Барби с миниатюрной точёной фигуркой, блестящими волосами и раскосыми глазами в пол-лица задорно улыбалась сквозь прозрачную упаковку, совсем как красавица Эла. Лина ещё помнила тот восторг, ту бесконечную радость от приезда сестры, а кукла стала одним из немногих упоминаний о близкой, но такой далёкой родственнице.
Она назвала её Элой. Ей казалось, что в кукле есть частичка Элиной души, и потому Лина обращалась с ней бережно и всюду брала с собой.
И неважно, что в тот приезд прогулка по Москве так и не состоялась. Сестрица-мать явилась домой лишь перед самым отъездом, когда до вылета в Калининград оставалось несколько часов. «Ох уж эти взрослые, — думала девочка, оправдывая Элу, — они такие занятые… Ну и пусть, ведь время погулять ещё будет. Разве нет?»
Лина подошла к серванту и аккуратно вытащила куклу из-под стекла. Стоит ли забрать её в дом Полянских? Она смотрела на улыбающуюся мордашку и ничего не чувствовала. Что-то сломалось в душе, ушло… Немного подержав в руках красивую безделицу, она без сожаления закинула её обратно в сервант и без оглядки вышла из зала.
Ближе к ночи над посёлком нависли тучи и за окном зашелестел дождь. Крупные капли барабанили по крыше и стучали в окно, ветер шумел в листве, раскачивая ветви молодых яблонь в саду, а в унылой тишине гостевой тикали настенные часы.
Лина поднялась с постели и отправилась на поиски тёти Марины — оставаться одной было невыносимо. Она осторожно спустилась по ступенькам лестницы и направилась к столовой. Именно там горел свет и слышались приглушенные голоса тети Марины и дяди Эдика.
— Это просто немыслимо… безответственно! — возмущался мужчина. — Любой патологический процесс в брюшной полости может печально закончиться, что говорить о гнойном холецистите! Это серьёзная болезнь, опасная осложнениями. Перитонит, сепсис… они часто приводят к летальному исходу. Пойми, её недуг длился не одну неделю и даже не один месяц! Как можно быть настолько невежественной? Она бы хоть о дочери подумала! Что будет с ребёнком?
— Эдик, прошу тебя, нас могут услышать, — заволновалась тётя Марина. — Я так надеюсь, что всё обойдётся… Пожалуйста скажи, что Марта поправится! Кстати, ты звонил Элеоноре?
— Звонил, но абонент не доступен второй день, чёрт знает что! Нужно сообщить родственникам, они должны быть готовы ко всему.
Тётя Марина прерывисто вздохнула:
— Любимый, всё должно обойтись!
— Будем надеяться, Мари, что так и будет…
Глава 20
В сумерках гостиной слышались шорохи, тени блуждали в ночи, прятались в углах спящего дома, притворяясь застывшими монстрами. Лина ощущала их незримое присутствие — леденящее спину дыхание и ускользающие взгляды, вздрагивала от малейшего шума за шторами и у потолка. Теперь-то девочка знала: они существуют! Воображение бесновалось, подкидывая новые картинки и пробуждая ночные кошмары. Но все её страхи мгновенно меркли перед одним большим страхом потерять самое близкое и родное — маму Марту!
Новость обрушилась на хрупкое сознание девочки так неожиданно, что всё вокруг поблекло и поплыло. Пошатнувшись, она подавила отчаянный порыв разрыдаться. Легко ступая в жуткую темень, Лина рванула по ступенькам лестницы вверх, бесшумно пронеслась по сосновым доскам паркета и скрылась за стенами гостевой, словно в капсуле спасительного бункера.
Рухнув на кровать, она разразилась сдавленным плачем, позволив наконец несчастьям излиться наружу. Тело сотрясалось мелкой дрожью, губы шевелились в беззвучной молитве: «Боженька, спаси мою мамочку, спаси её, умоляю, только бы она была жива!»