— А что за конкурс? — поинтересовался дядя Эдик.
— Конкурс стилистов, ежегодный. И мы, как всегда, первые! — Девушка обворожительно улыбнулась. Лина заметила на её плече тонкие линии татуировки и пирсинг на носу.
— Стилист, значит? Ты же в медицинском училась? — Дядя Эдик вопросительно вскинул брови.
— Пыталась. Почти два курса… — усмехнулась девушка, — а сейчас думаю, что это к лучшему. Ну какой из меня врач? На всю жизнь запомнила экзамен по анатомии. Угораздило же попасть к профессору Поплавскому. Ну не давалась мне латынь, хоть убей. Помню свою последнюю попытку сдать экзамен. У нас всех двоечников подводили к трупу — я и там отличилась, «весика утерина» с «весика уринария» перепутала. Помню, как возмущался старенький профессор, кстати, это он меня навёл на мысль о будущей профессии, сказал, а почему бы вам, девушка, не пойти в модели или в парикмахеры, на худой конец. — Эла опустила глаза и пригубила сок из высокого стакана.
— Даже так⁈ — Дядя Эдик, уже совсем оттаявший от утренних передряг, от души рассмеялся.
— О да, я ничуть не жалею, что бросила институт. Ну не моё это. Как вспомню, всякие форамены, инцизуры, оссы, лемнискусы.
— А по-моему, очень поэтично звучит, — задумчиво произнесла тётя Марина.
— О да! Dum spiro, spero, Aliis inserviendo consumer, In vino veritas!* Засим мои познания заканчиваются!
— Я тебе больше скажу — Hominis errare est, insipientis perservare! Потом посмотришь перевод, — загадочно сказал дядя Эдик и вскинул бровь.
— Так не честно, не честно, ну скажи, надеюсь, там ничего ужасного! — защебетала Эла, раскрасневшись от эмоций.
— Так и быть. «Человеку свойственно ошибаться, глупцу — упорствовать».
— Да, ты всегда был тактичен, — манерно вздохнула девушка.
— Ты зачем в медицинский пошла, Эла?
— Детские мечты! Да и как по-другому, когда по соседству семья врачей? Помню, как ты на первом курсе учил латынь. И Филиппа Эдуардовича помню, его шуточки: «Эла, какое у тебя платье прекрасное», «Не красное, а зелёное!» — Эла изображала всё артистично и с юмором. — «Дядя Филипп, а кто из нас самый красивый?» — это мы со Светочкой наряжались, а он нам: «а-а, я конечно!», шутник ещё тот! Как он, как Изольда Дмитриевна?
— Нормально, всё так же, в строю. — Дядя Эдик с удовольствием поддерживал беседу и с теплотой поглядывал на гостью.
— О. — Эла взмахнула пушистыми ресницами, скрестив на груди ухоженные руки и демонстрируя безупречный маникюр. — Помню варенье Изольды Дмитриевны из розовых лепестков, а ещё — королевское: крыжовник с сиропом из листьев смородины! Благодать… — Она очаровательно улыбнулась.
Лина невольно любовалась красотой сестрицы-матери. Чувствовался в ней настоящий шарм и утончённость. Убеждённая в собственной неотразимости, Эла несла себя степенно и с достоинством. «Разве можно быть настолько прекрасной?» — думала девочка — обаяние сестрицы-матери действовало на Лину словно магия. «Неужели я попала под её влияние вопреки всем своим ожиданиям и твёрдой решимости не поддаваться⁈»
— Как же ты так с матерью, Эла? — протянул дядя Эдик расслабленно, в голосе его больше не было упрёка.
— Две Альтман в семье никогда не уживались, вот и мы никогда не находили общего языка! — вздохнула Эла, кокетливо накручивая прядку волос на пальчик. Её идеальные ногти поблёскивали стразами в свете приглушённых ламп.
— Теперь три! У Лины есть упорство, свойственное Альтман! Она умница! — возразила тётя Марина.
Эла наконец удостоила взглядом дочь:
— Мне всё это предстоит узнать! — подмигнула она девочке.
— И надолго ты к нам? — поинтересовался дядя Эдик.
— Пожалуй, задержусь на пару недель, подожду, пока с мамой всё наладится. Ты ведь отвезёшь меня в клинику, Эдик? — проворковала Эла, ласково улыбаясь.
Тётя Марина неожиданно закашлялась, поперхнувшись водой, и прервала идиллию.
— Простите меня. — Она быстро поднялась из-за стола и скрылась на кухне. Щёки её побледнели, а руки задрожали.
Мужчина тут же поднялся из-за стола и поспешил к жене.
— Что с тобой, Мари? — послышался его обеспокоенный голос.