— А ещё, благодаря тебе, Эдик, я полюбила Scorpions и Smokie, а уж Hotel California — моя пожизненная любовь, помню, как ты наигрывал эту песню на гитаре, как же это было красиво.
И Эла напела на английском слова песни:
— 'There she stood in the doorway
I heard the mission bell
And I was thinking to myself…'
Как сейчас помню тебя, сидящего на крылечке с гитарой в руках, струнные переборы и волнующий голос в прохладе ночного сада… романтично и незабываемо, — прошептала Эла и прикрыла глаза, будто мысленно вернулась в те времена.
Мужчина задумчиво молчал, внезапно став серьёзным, а на лице его промелькнула странная эмоция, скорее, любопытство и на какие-то доли секунды — замешательство.
— Да, юность, канувшая в лету… хорошо там было, беззаботно, — сказал наконец дядя Эдик, глубоко вздохнув.
В машине повисла тишина, и в это мгновение Лине показалось, что между Элой и дядей Эдиком словно протянулась незримая нить, связавшая их.
Однако момент духовного единения прервал внезапный звонок сотового. Мужчина немедля ответил и тут же изменился в лице. Из трубки доносилась громкая отрывистая речь, кажется, в клинике возникли проблемы с больными.
— Форс-мажор, — сказал он Эле, когда закончил недолгий разговор, — сегодня мне нужно остаться в больнице, я не вернусь на дачу, а стало быть, и вас с Линой не смогу отвезти обратно.
— О, тогда мы с Линочкой переночуем в квартире, а завтра…
— Эла, я хотел попросить тебя. Не оставляй Марину одну, прошу, вернитесь с Линой на дачу, электрички ходят каждые полчаса, в принципе, добраться не проблема.
Эла немного помолчала.
— Ну, хорошо, Эдик, мы вернёмся, так и быть.
Когда Эла и Лина вошли в дом Полянских, тётя Марина перебирала ноты на столе гостиной. Женщина выглядела расстроенной, её покрасневшие глаза выдавали недавние слёзы. Она подняла рассеянный взгляд на гостей и натянуто улыбнулась.
— А разве в-вы не… — пробормотала женщина и, тут же расправив плечи, облегчённо вздохнула, — я думала, что вы остались в городе.
— Вообще-то хотели… — снисходительно ответила Эла, намеренно не замечая перемен в женщине, — но Эдик просил вернуться, присмотреть за тобой.
— Ах, не стоило, мне неудобно даже, да и что со мной может случиться?
Тётя Марина отложила ноты и направилась к гостям.
— Ну уж нет, обратно мы не поедем, — с сарказмом ответила Эла. Интонации её голоса заметно отличались от тех, что звучали при муже тёти Марины. — Как представлю, что придётся трястись в этой грязной электричке, в окружении полнейшего неадеквата…
— Это так неожиданно, я рада, что вы вернулись, значит, будем пить чай и общаться. — Женщина неторопливо направилась на кухню ставить чайник.
Разговор не складывался. Тётя Марина немного нервничала и бросала настороженные взгляды в сторону Элы, которая, впрочем, чувствовала себя намного свободнее. Она прохаживалась вдоль стеллажей и с интересом изучала убранство гостиной — статуэтки, картинки и прочие причудливые вещицы.
— Какая прелесть, — протянула Эла, покручивая в руках фигурки чертят различной величины и формы, — да у вас тут целый музей!
— О, да, когда мы были в Каунасе, Эдик накупил целую коллекцию этих бестий. Музей чертей его впечатлил. — Тётя Марина оживилась и, кажется, в ней проснулся былой задор. — Держать это дома — плохая примета, но Эдик не верит во всю эту чушь, вот и решил разнообразить домашнюю коллекцию.
— Не знала, что Эдик такой знаток искусства, — вздохнула девушка, переключаясь на гравюры с пейзажами.
— Быть может, и не такой знаток, но он умеет чувствовать и… у него есть интуиция, — ответила тётя Марина с нежностью в голосе.
— А знаешь, я совсем не удивлена, он и в юности был особенным, не таким как все, на голову выше сверстников и выдумщик ещё тот…
— Да, Эдик — личность, и я очень ценю это…
Неожиданно послышались звуки фортепиано. Это Лина, приоткрыв крышку, общалась с инструментом, бережно касаясь клавиш.
— Линочка, а сыграй нам что-нибудь из своего репертуара, пусть Эла послушает. — Тётя Марина направилась к пианино и, сняв со стопки нот первый попавшийся сборник, поставила на пюпитр.
— А что сыграть, тётя Мариночка? — Девочку охватило приятное волнение.
— Только недолго, давай что-нибудь короткое, — отозвалась Эла, зевнув и прикрывая рот изящным жестом, — дорога оказалась слишком утомительной. Да и не терплю я слишком заунывных мелодий, того и гляди усну сейчас.