— Фили-и-и-ипп, не уходи-и, выслушай меня, прошу, — задохнулась она от крика, забарабанила кулаками, сдирая кожу о сучки и шероховатости ссохшейся древесины. Дверь ходила ходуном, но при каждом рывке нарывалась на препятствие. Однако мольбы девочки никого не тронули: в лесу было тихо, лишь слышался шелест листвы и щебетание птиц. Кажется, ребята ушли…
Мысли, эмоции, страхи… всё смешалось в бесконечный, обжигающий клубок нервов. «Нет… нет… Это не может быть правдой». Отчаянный вопль сменился бессвязным бормотанием.
— Почему, Филипп, почему ты поверил Юльке? — Лина без сил опустилась на колени и упёрлась лбом в дверь. — Мне нужно тебе сказать, объяснить, выслушай меня, пожалуйста! — шептала она в пустоту, а по щекам катились горячие слёзы.
— Как же так⁈ За что? — вновь и вновь повторяла девочка.
Безысходная тоска охватила её. Лина на миг застыла, с трудом поднялась и добрела до лавки у стены. В висках ныла боль, недобрые мысли роились в голове.
«И сколько тут сидеть? Час, два, а может быть, целую вечность⁈ А вдруг за мной никто не придёт⁈ Вдруг я останусь тут навсегда? Ну что ж, пусть будет так, пусть! Ведь я виновата!.. Сама…»
Страхи вновь овладели её сознанием. Как же она боялась заброшенных домов, их пугающую мертвенную тишину и призраков прошлого.
Вспомнить хотя бы тот старый соседский дом Полянских с унылыми окнами, зловеще взирающими из глубины заросшего сада. Лине казалось, будто тёмная душа вселилась в него и только и ждала момента, чтобы завлечь в свою ловушку. А ещё она до одури, до омерзения, до дрожи в коленках боялась мышей, насекомых, клопов и прочей живности, коих наверняка здесь целое полчище. Лина поёжилась, обхватив себя руками. Даже час, проведённый в таком мрачном месте, был для неё смерти подобен!
«Тётя Мариночка, любимая, разве я могла сказать о вас плохо? Филипп, как же ты мог подумать такое? — всхлипывала Лина, — и что теперь с Элой? Наверное, ищет меня, волнуется!»
Внезапная мысль осенила её, взгляд потянулся к окну. Она устремилась к раме, с силой подёргала оконную ручку, но створки оказались забитыми наглухо. Она не сможет выбраться через небольшие проёмы, даже если разобьёт стекло, а взломать-то и подавно не сможет… Её идеи не осуществимы. Она словно узник в темнице, каторжник. Теперь остаётся только ждать! Быть может, Филипп вернётся? Даже страшно представить, что может быть, если… Лина ужаснулась внезапно нагрянувшим мыслям, вернулась на лавку. Она старалась не плакать — что толку лить слёзы — они изнурят, обессилят, подорвут. Однако попытки успокоить себя оказались напрасными. Сидеть на месте она не смогла, так и рвалась куда-то — нетерпеливо ходила взад и вперёд по скрипучим половицам, будто мерила шагами время, и выла, выла от обиды и тоски. Сердце отчаянно билось, рвалось на части. А перед глазами проплывали недавние события: опустошённый взгляд Филиппа, его искажённое злобой лицо и боль.
Фил, Фил, как же ты мог поверить⁈
Лина припала к окну: в лесу стремительно темнело, сквозь него почти не проникал свет. Может, застарелая грязь на стёклах скрывает солнце⁈
Лина старалась не думать — в душе всё ещё теплилась надежда, что скоро этот невероятный кошмар закончится! Быть может, Юлька расскажет взрослым и её освободят? Нельзя же быть настолько жестокой! А Филипп? Как он мог так поступить? Страшно подумать, что творится дома. Тётя Мариночка! Эла! Филипп!
Она залезла на лавку, всхлипывала и вслушивалась в шум ветра, в скрежет веток по крыше, в приглушённые шорохи дома, надеясь на чудесное спасение. Ведь не могут же её оставить здесь на всю ночь?
Постепенно дом погрузился в беспроглядную тьму. Из ниши возле печи донёсся тихий хруст. Что это? Мыши, насекомые?
Ей почудились шаги за окном, и она обратилась в слух, на ощупь подкралась к окну — единственному, что связывало её с внешним миром, — вгляделась в лесную тьму, но всё неожиданно стихло. Показалось⁈
— Эй, э-э-эй! — закричала Лина срывающимся голосом и застучала обеими руками в стёкла, но ночь отозвалась тишиной.
«А вдруг это дух лесника? — внезапно осенило её. — Говорят, он умер в сторожке и теперь его душа возвращается на ночлег!..»
Ледяной страх сковал горло, на лбу проступили капельки пота. Лина отпрянула от окна и поспешила вернуться на лавку. Её пробирал озноб, зубы отстукивали чечётку, мышцы до боли напряглись и закаменели. Забравшись с ногами на ложе, она пыталась уловить нечто необычное, потустороннее, боялась сделать вдох и пошевелиться, но время шло и всё было тихо, однако ощущение чьего-то присутствия не отпускало. Страх изнурял, ел изнутри, изматывал…