Постепенно силы её иссякли, веки отяжелели и сомкнулись, нестерпимо клонило в сон. «Сколько же времени прошло?» — подумала Лина, приваливаясь к старому тряпью и постепенно отключаясь…
…Гибкие руки вымешивают тесто, сеют белоснежную муку, покрывая пушистым слоем податливый ком, умело выкатывают скалкой мягкую массу и снова месят, формируя полукруг, так похожий на сырой хлеб, украшают ёлочкой-косичкой. Тётя Мариночка…
— Мама, возьмите тесто, его бы в духовке испечь! — Она протягивает противень с заготовкой женщине, стоящей рядом — довольно молодой, улыбчивой и доброй. В углах её глаз лучатся морщинки, она смеётся и смотрит на дочь с любовью, да так, словно насмотреться не может.
— Зачем, Мариночка, в духовку? Нам и такой сойдёт, — ласково приговаривает она, — Нам и такой сойдёт!..
Слова доносятся эхом, возвращая Лину в реальность. Что это⁈ Сон? Странный сон. Девочка вынырнула из забытья, вгляделась в беспроглядную тьму с тем, чтобы вскоре вновь погрузиться в его глубину…
Тёмные коридоры, вычурные надписи на грязных стенах, абстрактные картины, двери, бесконечные двери, ступени старой чердачной лестницы, ведущие наверх, в неизвестность. Лина осторожно поднимается, продирается сквозь череду уродливых тел, всматривается в лица людей — они провожают её мутными взглядами, обращёнными в себя. Тяжёлые гитарные риффы несутся вдогонку и постепенно стихают. На самом верху дверь распахивается настежь — операционный прожектор ослепляет, но вскоре яркий свет рассеивается.
Больничная койка, на ней человек — безмолвный и жалкий. Однако глаза его оживают, впиваются в Лину — в них явственно читается мольба: «Не уходи, прошу, останься…»
Флакон с прозрачной жидкостью, закреплённый на капельнице-штативе. Тонкая трубка тянется к руке, игла углубляется в вену. Капельки скатываются одна за другой, переливая жидкость из сосуда в сосуд. Лина видит бледное осунувшееся лицо, острые скулы, рыжие спутанные волосы. Фил⁈ Такой взрослый Фил! Интересно, он действительно будет таким, каким я вижу его сейчас? И будет ли⁈ Она хватает бледную ладонь парня, и пальцы его судорожно сжимаются, не желая отпускать её… «Я же обещала, ты помнишь? Я тебя никогда…»
Лина внезапно очнулась, присела на лавке. Сердце выпрыгивало из груди, будто от долгой пробежки. Что же это такое? Что с ней творится? Она ведь не спит или всё же спит? Девочка прижалась к стене и постепенно отдышалась. «Лучше вообще не смыкать глаз!» — решила она. Так и замерла, глядя в чернеющую бездну.
Сколько это продолжалось? Неизвестно. Всё слилось в бесконечный поток оглушительной яви. А потому, когда её взгляд уловил ползущее по полу сизое нечто, она ничуть не удивилась, лишь приглушённо ахнула и подалась вперёд. Мгла отчего-то не пугала её, а свет манил прикоснуться. Туман постепенно заполнял пространство прихожей до самого потолка, клубился паром у пола, стелился до самой лавки, на которой ютилась Лина. Белёсый с примесью серебристого. Вверху он искрился, словно снег в свете далёкой луны. В комнатке воцарился полумрак. Стали видны и стол, и лавки, и старая печь с облупившимися белилами…
Девочка потянулась к облаку, коснулась рукой. Оно оказалось тёплым и шелковистым, будто парное молоко. Как обманчиво первое впечатление!.. Влажная мягкость так и стелилась вокруг, так и манила окунуться, и Лина поддалась, осторожно нырнула ногами вниз. Ступни оказались босыми, и она, утопая по самую щиколотку, побрела до двери и оказалась на перекошенном от времени крыльце.
Домик плыл по бескрайнему озеру, по гладкой прозрачно-льдистой поверхности. Ни ветерка, ни ряби на воде. Тусклый свет рассеивался в лёгкой дымке, будто стояло раннее-раннее утро. Можно было пойти по тёмному глянцу, но куда? Слышался звон капели, будто сосульки по весне плакали, роняя слёзы в воду. Вдруг откуда-то извне просочились звуки фортепиано, едва различимые переливы знакомой грустной мелодии, с каждой нотой обрастающей оттенками и набирающей силу. Интермеццо⁈ Это интермеццо!!! Любимая музыка из детства! «Тётя Мариночка, где вы?» — прокричала Лина одними лишь губами, но голос поглотился пространством, а мелодия стихла, будто её и не существовало.
Пробуждение было внезапным, словно толчок изнутри, предупреждающий об опасности. Лина распахнула глаза, окунувшись в могильную тьму.
Что-то шевельнулось у ног, завозилось, и девочка, вскрикнув, подобралась. Нечто плюхнулось на дощатый пол — тут же послышался писк дерущихся тварей. Что это? Крысы?
Это же крысы, крысы!!! Лина вскарабкалась на стол, только бы не достали! Впотьмах отыскала керосинку. Зачем? Сама не знала. От ужаса дыхание перехватило. Бездумно метнула лампу туда, откуда слышались визги и грызня. Что эти гады не поделили? Неужели её? Звуки разбитого стекла и едкий запах керосина, ударившего в нос, спугнули диких зверюг. Наступило затишье. Кажется, она попала в цель — крысы закопошились где-то под полом, заскрежетали когтями, ушли… Лина облегчённо вздохнула…