— Ну, мне Козлов рассказывал, как досматривают наркокурьеров. Самое обидное знаешь что?
— Что это был крахмал, — убежденно сказала Далила.
— Нет. Я этого Грустного Оленя так здорово уложила! Одним приемом! Стала гордая-гордая, думала, что я уже воин. Волкова вспомнила, учителя. А китаец совсем не умел драться, представляешь, ну совсем! Разве такое может быть? Японец — и не дерется! У этого адвоката прихожая как раз восемь метров от стены до стены. Он не верил, что я попаду с такого расстояния в муху.
Далила быстро вышла из машины на светофоре и сгребла налипший на ветровое стекло снег.
— У тебя белая горячка, — сообщила она, садясь, запыхавшись, за руль.
— Почему? — Теперь Ева мотала быстро-быстро головой из стороны в сторону, прищурив глаза. Слепившие ее фонари тогда сливались в один дрожащий поток золота, раскручиваясь на поворотах картинками калейдоскопа.
— Ты что-то бормочешь про козлов.
— Козлов — классный мужик, — кивнула Ева.
— Или про оленей.
— Это имя такое — Грустный Олень! Я и выпила всего ничего, просто у меня температура. Мы едем в квартиру Казимира.
— Я поняла, — кивнула Далила, — неплохая мысль, если у него никто не живет.
Она въехала в заснеженный маленький двор. Подъезд Далила помнила. Ева прошла несколько шагов и повисла на ней.
— Какой этаж? — Далила чувствовала, что Ева с каждым шагом тяжелеет.
— Третий.
Перед дверью, обитой красным дерматином, Далила прислонила Еву к стене и стала копаться в рюкзаке.
— Какой кошмар! — обреченно просипела Ева. — У меня нет отмычки! Что же мы будем делать? Я плохо соображаю. Найди шпильку!
— Может, тебя устроят ключи? — Далила зазвенела тремя ключами на большом кольце.
— Нет, ключами нельзя, можно повредить замок, не делай этого, слышишь?!
— Но это ключи Казимира. — И Далила широко распахнула дверь.
Ева побрела по квартире, держась за стены.
— Одна кровать, — сообщила она через пять минут, — куча денег в секретере стола и письмо для меня. — Она обмахивалась конвертом. — Еда есть?
Далила покачала головой и вздохнула.
— А спиртное?
— Этого — навалом. Целый бар. Такое впечатление, что он не собирался возвращаться. Одни концентраты и приправы.
Ева стала раздеваться, разбрасывая одежду по пути в ванную. Далила шла за ней, подбирая.
— Не надо тебе в ванную. — Далила бросила охапку одежды в угол на полу и стала раздеваться сама, потрогав по ходу лоб у Евы. — У тебя температура, ты еще и выпила, давай лучше чаю, а, и в постель.
— У Казимира есть место на Котляковском кладбище, он написал, — сообщила Ева шепотом и открыла краны.
Далила принесла ей, утонувшей в пене, маленький поднос с чаем и открытой банкой черной икры. Из икры торчала крошечная ложечка.
— А говорила — есть нечего! — Ева протянула из пены руки с яркими красными ногтями.
— Консервы, — вздохнула Далила. — Знаешь, мне тоже нехорошо, я к сыну хочу.
— Классный мальчик, — согласилась Ева. — И главное, маму помнит!
— Не дерзи. — Далила зачерпнула пены и подула на нее. — Я еще помню твое лечение холодной водой. У тебя не меньше сорока, вот потеряешь сознание, что тогда будешь делать? Кто с тобой будет возиться?
Через полчаса Ева лежала на кровати окуклившейся гусеницей — замотанная в белую простыню. По лицу сбегали струйки пота, сухие губы потрескались. Далила лежала рядом, прислушиваясь к ее дыханию.
— Куда он дел мой пистолет? — вдруг спросила Ева.
— Пистолет? — шепотом удивилась Далила.
— Да. Твой брат. Он забросил мой пистолет тогда в комнате. Когда за мной пришли люди Феди. Куда он его дел?
— Мы не виделись с того дня.
— Детям нельзя оружие. — Ева повернула лицо к ней и смотрела в темноте блестящими глазами. — Мне надо к врачу. Меня изнасиловал Федя Самосвал. Я больше не смогу с твоим братом, понимаешь? Мне надо убедиться, что я здорова, и вообще…
— Он — тебя?.. И ты его зарезала ножом?
— Меткий бросок, — кивнула Ева, — сама не ожидала. А ты что так заинтересовалась, неужели профессионально?
— Нет, не профессионально, я просто думаю, насколько тебе проще жить. Хочешь с мужиком поиграться — играешься, хочешь серьезно — сразу любовь, изнасилуют — тоже нет проблем, перерезаешь горло!
— Ты все-таки пытаешься поставить диагноз!
— Не кричи, тебе вредно!
— Я не кричу, я шиплю, ты что, не слышишь?!
Они затихли, Ева вслушивалась в гулкие удары сердца, слизывая соленые капли пота с губ.
— Ева, — спросила вдруг Далила сонным голосом, — а как это, когда тебе совершенно незнакомый китаец делает клизму?
Ева задумалась. Она хотела вспомнить смущенного Грустного Оленя, но перед глазами плыло его удивленное лицо с приоткрытым ртом, когда он недоверчиво ощупывал аккуратную дырочку в дубовой панели у лестницы адвоката. Она улыбнулась и сказала шепотом:
— Это очень сексуально.
Отстрельщика допрашивал исполнительный до маниакальности следователь, приблизительно одного с ним возраста. Следователь так тщательно заполнял протокол, что отстрельщик впал в тягучее состояние тоски.
— Почему бы вам, — предложил следователь, медленно надевая колпачок на чернильную ручку, — не сказать мне правду, а?
На отстрельщика посмотрели утомленные глаза под тяжелыми веками.
— Правду? — задумался отстрельщик.
— Ну да. Начните с вашей отставки, вы же были офицер с заслугами.
— Ну, отставка. По болезни комиссовали. Заслуги тоже так себе, чин заработал — это да. — Отстрельщик расслабился на стуле и замолчал.
— А как к наркотикам пришли? — спросил после долгого молчания следователь, поняв, что по поводу отставки подследственный сказал все и жаловаться или негодовать на судьбу не будет.
— Правду? — спросил еще раз отстрельщик.
Следователь медленно кивнул.
— Ну, это ведь как бывает? Куда идет наш брат отставной? В охрану. Мне поначалу тоже предложили свои же из конторы место тепленькое. А когда я не дал этому тепленькому месту ограбиться, наказали. Материально и физически.
— Разве вас наняли не охранять?
— Очень хитро все. Охраняешь, охраняешь, а когда надо — устраиваешь небольшое, но убедительное ограбление.
— Так, значит, вы помешали ограблению и обиделись за наказание? — быстро строчил следователь.
— Обиделся. А тут один друг старый попался. Он тоже в больницу попал. Но его увечья хорошо и регулярно оплачивались. Он и рассказал, как можно заработать, применив раз-два в год свои способности и хорошую реакцию.
— Продолжайте, что же вы? — Следователь смотрел на замолчавшего отстрельщика, отстрельщик, играя желваками, смотрел в зарешеченное окно.
— Короче, стал я получать заказы. Сначала ерундовые, так, на мелочишку, приодеться, то-се. Потом посерьезней. А чтобы выполнять заказы посерьезней, надо было информацию в моей бывшей конторе оплачивать. Наладил связи.
— Какого рода заказы?
— В основном на перехват. Это значит, пугается, к примеру, коммерсант или политик, что его грохнут на днях, заказывает меня, я его пасу и охраняю, а перед этим прогоняю по каналам информации, насколько это реально, и стараюсь уладить все мирно. Если удается.
— Ну и?.. — опять не выдержал молчания следователь.
— Ну и нанял меня недели две назад секретарь одного авторитета. Тому приспичило в Турцию слетать за женщиной. Нет, — отстрельщик покачал головой, заметив взлетевшие брови следователя, — не за турчанкой. Он тут, в Москве, одну бабу потерял, а ее увезли в Турцию в публичный дом, он и поехал за ней. А что? Нашел! Видел я ее, ничего себе так, но очень вредная. Чуть что — стреляет. А этого вообще — ножом.
— Минуточку, — следователь перестал писать, — я потерял нить событий.
— Нить тут такая. Эту женщину мой охраняемый как-то так неудачно поимел, что она обиделась. Вроде как изнасиловал. Она расстроилась, значит, стала танцевать и зарезала его ножом. Метнула, — отстрельщик вдруг резко махнул рукой, следователь дернулся, — и прямиком в сонную артерию! Тогда хозяин публичного дома эту нарушительницу решил наказать и утопить в сундуке в море. А меня, понятное дело, должны были зацементировать в бочке и тоже туда же. Не уберег потому что охраняемого. Но у меня это первый случай. Из пяти, — уточнил, подумав, отстрельщик. — Чтобы она прилично выглядела, если ее обнаружат впоследствии, хозяин заказал золотую кольчугу с бриллиантами, корону, тоже из золота, наручники и браслеты на ноги. Да вы пишите, что же вы?