один
два
три
четыре
пять
шесть
семь
восемь
девять
десять
Света становится всё больше, он заливает собой всё вокруг, его уже так много, что он заполняет собой всё. Так, словно жизнь состоит только из света, так, словно в этом свете совсем нет места для смерти.
Я уже второй час сижу в коридоре, сначала просто жду, потом хожу, перечитываю плакаты на стене. Это быстро надоедает, достаю телефон, наконец есть нормальная связь, думаю, кого набрать. Набираю Нину. Та, ясное дело, вне зоны доступа. На всякий случай пишу ей сообщение. Мол, у меня всё хорошо, не волнуйтесь. Интересно, она волнуется? Наверное. Она всегда за всех волнуется. Думаю, за это её никто не любит.
Пашка появляется где-то ближе к полуночи, уставший, бледный. Видит меня, садится на пол, мотает головой. Никого не жалко, повторяет, никого не жалко. Я не совсем понимаю, о чём он, сажусь рядом с ним. Кого тебе не жалко, спрашиваю. Никого, повторяет он. Потом поворачивается ко мне. Смотрит долго, смотрит, будто сквозь меня. Улыбается. Узнаёт. Я хлопаю его по плечу. Чаю хочешь, спрашиваю. Он кивает: хочу. Я иду к военным, беру чай, приношу ему. Паша благодарит, держит стаканчик в руке, но не пьёт. Скованные пальцы дрожат. Меня всегда пугали его пальцы, я такого больше нигде не видел. Но главное, конечно, не пальцы, главное – чтоб с ним всё было хорошо. Он за эти дни как-то осунулся, серое лицо, уставшие глаза. Я осторожно дотрагиваюсь до его плеча. Ты нормально, спрашиваю. Он смотрит на меня измученно, поправляет пальцем очки, как он это всегда делает, утвердительно кивает головой.
– Всё хорошо, – говорит. – Ты голодный?
– Голодный, – отвечаю. – Поехали уже домой.
– Через центральный выход не пройти: военные пытаются вкатить носилки, они застряли, военные ссорятся, кто-то толкает вперёд, другие пытаются вытащить назад, в результате образуется пробка, не пройти. Мы находим чёрный ход, открываем дверь, оказываемся в каких-то подсобных помещениях. Свежепобеленный коридор, из-под извёстки проступают пятна. К стене приварена железная лестница.
– Подожди, – говорит Пашка, – хочу, наконец, посмотреть, что там, – показывает он на лестницу.
– Ничего там нет, – отвечаю ему. – Забудь.
Он слушается, не возражает, кивает мне головой, как будто навсегда отказывается от чего-то навязчивого и неприятного.
Выходим на улицу, проталкиваемся среди военных. Я иду впереди, веду его, как поводырь. Он идёт следом, положив руку мне на плечо.
– Давай, – говорит, – найдём вокзал, возьмём такси. У тебя деньги есть?
– Есть, – отвечаю.
– Ну, значит хватит, – радуется он.
Мне нравится, как он теперь говорит, как разговаривает со мной. Раньше он со мной разговаривал так, словно за что-то извинялся. Было не по себе – и ему, и мне. Хотя за что ему извиняться? Ему извиняться не за что. Это мне скорее всегда было неловко, когда доставал его: Пашка сердечник, нервировать его нельзя. Сердце могло схватить где угодно и когда угодно. Из-за чего я и боялся за него все эти дни. Не знал – дойдёт, не дойдёт. Но дошёл, молодец. Вот теперь говорит спокойно, доверяя мне и рассчитывая на то, что я его пойму. Не кричит, не командует, спокойно объясняет: придём на вокзал, найдём такси, денег хватит, есть будем дома. Самое худшее позади, здесь с нами ничего не случится. Скоро будем дома. Военные не обращают на нас внимания, кричат что-то друг другу, тащат раненых, выводят на свежий воздух тех, кому уже оказали помощь. Мы выбираемся на трассу, обходим тягач и уже от него отходим, когда вдруг кто-то кричит нам в спину: