– Ты где? – хмуро зовут с улицы. – Чё застрял?
– Иду, – отзывается этот. Тяжело топает по ступенькам вниз. Резко скрипит железная дверь. За окном пробегают две тени, исчезают в ночи.
– Ушли?
– Кажется.
– Может, мы тоже пойдём?
– Подожди, – рассудительно говорит Паша, – они где-то рядом. Подождём ещё.
– Ты что, правда учитель? – не выдерживает Вера.
– Учитель.
– Учитель чего? – допытывается Вера.
– Просто учитель.
– Что у тебя там в интернате? – продолжает она спрашивать. – Племянник?
– Племянник.
– А почему его родители не заберут?
– Да у него только мама, – объясняет Паша. – Ну сестра моя. Мы близнецы.
– Серьёзно?
– Ну.
– Так и почему она сама его не заберёт? – спрашивает Вера.
– Работа у неё, – неохотно объясняет Паша и пробует перевести разговор. – Что за шуба у тебя такая?
– Это не моя, – отвечает Вера. – Это я в офисе взяла.
– А где ты работаешь?
– В массажном салоне.
– Что это? – не понимает Паша.
– Ну салон такой, – подбирает слова Вера. – Просто официально называется массажным салоном. Знаешь, большой такой новый бизнес-центр на проспекте?
– Знаю, – вспоминает Паша.
– Ну вот, там наш офис. У нас ещё вывеска туристической фирмы. Многие думают, что мы и правда туристическая фирма. Короче, я утром там проснулась, ну в салоне, в офисе, – поправляется она. – Наш район как-то до этого особенно не обстреливали. А тут начало прилетать. Побежали на вокзал, кто в чём. Я чью-то шубу схватила. Больше ничего. У меня под ней только лифчик и джинсы. Чёрт, домой бы попасть, переодеться.
Паша хочет её поддержать, но не знает как, поэтому просто молчит.
– Слушай, – снова не выдерживает она. – Ну ладно я. У меня работа такая. А ты почему его раньше не забрал? Ты же видел, что тут творится. Ты телевизор смотришь?
– Не смотрю, – говорит Паша. – И политику не люблю.
– Ну вот и сиди теперь тут, – зло отвечает ему Вера. – Учитель хуев.
Через какое-то время она встаёт, давай, говорит, поднимайся, что сидеть. Паша послушно встаёт, подхватывает рюкзак, поправляет очки (хорошо, что в темноте она этого не видит), идёт за ней. На улице останавливаются.
– Куда теперь? – колеблется Паша.
– Давай вернёмся к этим, в подвал, – предлагает Вера. – Поздно уже, куда ты пойдёшь? До первого патруля?
– Да ну, – не соглашается Паша. – Не хочу я в подвал. Там столько народа.
– Ну как хочешь, – сухо говорит Вера.
– Тебя проводить?
– Не нужно, – говорит она, протягивает ему руку, пожимает, задерживает свою ладонь на его отверделых пальцах.
И хотя вокруг темно, и хотя больше всего хочется спрятать руки глубоко в карманы, Паша успевает ощутить её тонкие косточки, тонкое обручальное кольцо и ногти – такие ломаные, будто она занималась тяжёлой работой. Скажем, чистила рыбу. Или выбиралась из собственной могилы. Паше становится неловко. Он вырывает свою ладонь, прячет руки в карманы, поворачивается, уходит. Вера тоже уходит, стараясь не так громко стучать стоптанными каблуками.
Паша выходит к Дворцу культуры и наконец начинает узнавать местность. Идти не так уж далеко: перейти через площадь, потом по трассе до трамвайного кольца, затем через частный сектор, через парк наверх, а там где-то уже и интернат. Только вот через площадь лучше не идти. И вообще, лучше вернуться в подвал с чужой жратвой. Но там этот умирающий дед. И Вера в чужой шубе. Поэтому Паша идёт под деревьями, пригибается, осторожно смотрит по сторонам. Когда за домами взрывается, приседает в высокой траве, какое-то время сидит, набирается решимости, идёт дальше. Телевизор, думает раздражённо, при чём здесь телевизор? И при чём здесь политика? Кому вообще нужна политика? Паша вспоминает, как прошлой осенью на выборах к нему подкатывали из города, из команды одного из кандидатов, просили агитировать за них. Паша отказался. Денег они не предлагали, сказали: Павел Иванович, вы же за идею? Я беспартийный, ответил на это Паша. Давить на него не стали. Хотя и ничего хорошего на прощание тоже не сказали. Потом, в воскресенье, во время выборов, Паше пришлось сидеть до ночи в школе, дежурить. В школу на избирательный участок шли неохотно. Но шли. Паша здоровался с друзьями детства, с которыми давно не общался, со своими бывшими учителями, которые его не узнавали, брели как проклятые к завешенным чем-то синим кабинкам, голосовали за своё счастливое будущее. Вот и я таким буду, думал Паша. Выйду на пенсию – сразу же таким и стану. Военные, которые приезжали время от времени и проверяли, всё ли в порядке, в Пашину сторону даже не смотрели. Как будто его и не было. Он и вёл себя так, будто его там и не было. Проголосовал одним из первых. За кого – даже не помнит. К вечеру представители кандидата, за которого Паша не захотел агитировать, устроили скандал, давили на комиссию, ссорились с выборщиками, выкинули из школы представителя конкурентов. Приехали военные. Представители кандидата закрылись с военными в кабинете директора, долго о чём-то разговаривали. В результате военные уехали, а представители кандидата сделали всё что хотели. Хорошо, что я за него не агитировал, успокаивал Паша сам себя. А ещё через месяц кандидат, который так почему-то и не победил, подорвался на мине. Хоронили его, как героя. Неожиданно оказалось, что на станции его все любили. Хотя никто за него почему-то не голосовал. Ну и чем бы я ему помог, думал Паша, стоя на митинге, на котором прощались с кандидатом. Смотрел издали на его лицо – тёмное от смерти, смотрел на белую ткань, которой его накрыли, на красный гроб, на бойцов, стоявших в стороне и глядевших на всех мужчин, как на потенциальных убийц. Потом гроб со станции перевезли в город. А потом, через несколько недель, стало совсем плохо.