– Откройте, – говорит он неожиданно для себя властным голосом.
– Кто это? – спрашивает женский голос. Испуганный, но всё равно твёрдый: нужно будет – ляжет под танк, но не впустит.
– Я за Сашей, – объясняет Паша. – За племянником.
Дверь открывается. За дверью стоит Нина, директриса, лет тридцати, с острым носом, внимательными глазами, сухая, болезненная, всем недовольная. В вязаных тёплых гетрах, в чёрном свитере, в серой, тоже вязаной жилетке. На серую ворону похожа. Пашу знает давно, поэтому не удивляется.
– Павел Иванович? – говорит недовольно. – Вы?
– Я за Сашей, – объясняет Паша.
– Вы один?
– Что? – не понимает Паша.
– Без военных? – уточняет Нина. – Никого не привели?
– А, нет, – отвечает Паша. – Один.
– Проходите, – просто говорит Нина и делает шаг назад.
Пропускает Пашу, закрывает дверь на замок, кивком приглашает идти за ней. В стене, за баскетбольным кольцом, – дыра от мины, в дыру влетают и вылетают сквозняки. Вдоль стен громоздятся пластиковые бутылки с водой.
– Воды давно нет, – объясняет Нина, не останавливаясь. – Свет появляется утром, на час-два. Почему вы не позвонили, не предупредили?
– Связи нет, – отвечает Паша.
– Серьёзно? – удивляется Нина. – У нас есть.
– Вы на горе, – объясняет Паша. – Как тут вообще? – спрашивает. – Стреляют?
– Последние пару дней – нет. Перед этим в спортзал влетело. Дыма было на весь город. Все, наверное, думают, что мы тут сгорели.
– А Саша где? Спит?
– Спит? – переспрашивает Нина, остановившись. – Пал Иваныч, они тут давно не спят. Разве что днём, – добавляет, – когда не так страшно.
Выходят из спортзала, идут по тёмному коридору. Нина включает тяжёлый шофёрский фонарик, подсвечивает себе. Окна на первом этаже завешаны одеялами и агитационными плакатами, сорванными со стен. Холодно и сыро. Цветы замёрзли. В коридоре натоптано: пол мыть, похоже, нечем. А так – нормальное учебное заведение. Рисунки на методических материалах, флора и фауна родного края. Паша успевает рассмотреть волчьи силуэты в глубоких снегах, листья папоротника, растущего на камнях. Папоротник, думает он, при чём здесь папоротник? Фанерные щиты с запылённой государственной символикой. Сказочные персонажи на стенах, похожие на выпускников-отличников. В воздухе пахнет гарью.
– Продукты у нас пока что есть, – объясняет Нина. – Только готовим на огне. Как на пикнике, – добавляет. – Да, и вот, посмотрите. Вам будет интересно.
Дверь последнего кабинета приставлена к стене. На двери табличка: «Библиотека». Паша заглядывает внутрь. Окно высажено взрывом, крыша просела. Книги лежат посреди комнаты большой мокрой кучей. Лежат, портятся, как продукты на солнце.
– Хорошо, что дети читать не любят, – говорит Нина. – Когда прилетело, здесь никого не было. Все на кухне сидели.
– Из преподавателей кто-нибудь остался? – смутившись, спрашивает Паша.
– Физрук, – отвечает Нина. – Валера. И я. Остальные разбежались. И дети тоже: кто мог – разбежались. Местные приносят продукты, с водой раньше помогали. Теперь не приходят – боятся.
– Есть чего.
– Да.
Они спускаются по ступенькам вниз, попадают в длинный глухой коридор. На стенах старые советские таблички по гражданской обороне. По полу разбросаны противогазы, похожие на головы муравьедов. Тут теплее и спокойнее. Вот только на стенах слишком много рисунков с ядерными взрывами.
– Повезло, – говорит Нина. – Этот подвал строили как бомбоубежище. На случай третьей мировой. Специально для нас.
Заглядывают в первый бокс.
– Саша тут? – тихо спрашивает Нина, выключив фонарь, чтоб никого не разбудить. Но никто и правда не спит. Отовсюду сразу же доносятся тихие голоса.
– Он в третьем, – говорит наконец один голос. Девочка, отмечает Паша. – Сидел тут, – говорит невидимая ему девочка, – пугал нас. Мы его выгнали.
– Понятно, – отвечает на это Нина. – А тут его дядя пришёл. Пал Иваныч.
И светит Паше фонариком прямо в лицо.
– Заберите его от нас, – просит из темноты девочка. – Он нас пугает.
– Заберу-заберу, – быстро обещает Паша.
Выходят, прикрывают дверь, идут к третьему боксу. Дверь оказывается запертой изнутри. Чёрт, тихо ругается Нина и начинает деликатно стучать в тяжёлую железную дверь, за которой, очевидно, можно пересидеть третью мировую.