– Ну всё, всё, – злится Паша. – Зачем мы сюда пришли?
– Сейчас, – отвечает на это малой. – Подожди.
Они стоят над обрывом, слушают, что происходит в тумане. Паша понимает, что там город, тысячи домов, тысячи деревьев, тысячи нор и подвалов, в которых прямо сейчас прячутся тысячи жителей этого города. И попробуй их там найди в таком тумане, попробуй вычисли. Ни дыхания не слышно, ни сердцебиения, ничего. Только этот густой туман, наполняющий собой разбитые подъезды и изуродованные канализационные люки. И ничем ты тут не поможешь, думает Паша, даже если бы хотел их отсюда вывести – попробуй собери их в этом вареве. Остаётся стоять и слушать, как всё вокруг уничтожается и умирает.
– Без десяти восемь, – говорит вдруг малой. – Слушай.
Паша достаёт мобильник. Действительно – без десяти восемь. Прислушивается и какое-то время не слышит ничего, кроме автоматного треска и утробных миномётных взрывов. Но вскоре откуда-то из тумана, поначалу еле слышно, затем всё настойчивее начинает звучать сухое металлическое гудение, ритмичные упрямые сигналы, бесконечные, безнадёжные.
– Что это? – не понимает Паша.
– Телефон, – объясняет малой.
– Чей?
– Сапёра.
– А откуда тут сапёр? – пытается понять Паша. Сигнал тем временем не пропадает, кто-то упрямо хочет дозвониться до этого сапёра.
– Короче, – рассказывает малой, – тут всё заминировано, – показывает в туман. – Силовики хотели технику вытащить, чтоб из города выйти. Послали сапёров. Одного разорвало. Дней пять назад. Где-то там, – показывает перед собой. – И ему каждое утро звонят. Без десяти восемь.
– Почему без десяти восемь? – не понимает Паша.
– Ты дурак? Как раз перед первым уроком.
– А кто звонит?
– Ну как кто? – удивляется малой. – Сын. Или дочка. Ей же не сказали, наверное, что папы уже нет, вот она и звонит, как договаривались.
– С кем договаривались?
– С папой. Перед его отъездом.
Паша вспоминает, как каждое утро собирается в школу, бредёт по коридору, сидит на кухне, и ему становится так плохо от этих воспоминаний, словно это ему кто-то звонит, а он даже ответить не может.
– Что у него за сигнал такой? – говорит про телефон сапёра. – Не мог что-нибудь поинтереснее себе поставить?
– Та ладно, – отвечает на это малой. – У тебя тоже не государственный гимн записан. Хотя мог бы и поставить, ты же учитель. Бюджетник.
– Для чего? – не понимает Паша.
– Для патриотического воспитания, – смеётся малой. – Ты вообще слова гимна хоть знаешь?
– Слушай, – снова переводит разговор Паша. – Забрать бы его, – кивает он в сторону тумана. – Что он там лежит?
– Ты дурак? – снова спрашивает малой. – По минам пойдёшь? Придёт весна, сойдёт снег – приберут.
– Да нет здесь никакого снега, – говорит на это Паша.
– Нет, – соглашается малой.
Сигнал тем временем затихает. Снова слышно только взрывы. Стоять на ветру холодно, такое впечатление, что туман затекает в рукава и карманы.
– Давай назад, – коротко говорит малой, разворачивается и идёт по направлению к саду.
– Павел Иванович, вы обещали помочь с водой, – говорит Нина.
Стоит в коридоре, будто специально их ждёт. Поясница обвязана шерстяным платком. Похожа на вахтёршу общежития. Причём мужского. Умрёт, но не пропустит никого чужого. Малой, опустив голову, проскальзывает к подвалу, в нору. А Паша остаётся, стоит, прячет глаза.
– Где вы были? – спрашивает Нина. Пытается говорить строго, однако голос уставший, как у жены, что всю ночь ждала мужа, но вот дождалась, и надо бы поругаться, только очень хочется спать.
– Нигде, – отвечает Паша. – Что с водой?
– Идите на кухню, – Нина всё же решает не ругаться, – там Валера. Валерий Петрович. Физрук, – путается она окончательно. – Позавтракаете заодно, – добавляет.
Валера-физрук сидит в столовой возле растопленной буржуйки, пьёт чай, читает старые газеты. Паша заходит, коротко здоровается. Столовая большая, полутёмная, холодная. Туман стоит за оконным стеклом, заглядывает в окно, как дети в аквариум со змеями. В углу аккуратно сложены запасы продуктов: крупы, макароны, консервы. На плите нагревается чёрный обгоревший чайник, похожий на сожжённый рейхстаг. Валера кивком головы показывает: садись, мол, чего стоишь. Сам сидит в чёрном, аккуратном, хотя и поношенном пальто. На столе перед ним лежит ушанка, как будто ею Валера собирается закусывать. Волосы на голове прилизанные и давно не мытые. Взгляд твёрдый, хотя и какой-то притушенный, сломанный. Видно, что человек он уверенный, принципиальный, просто сейчас обстоятельства складываются не лучшим образом, так что и оснований для принципиальности становится всё меньше. Хотя если вымыть голову, то и твёрдость, глядишь, вернулась бы. И ещё усы – подстриженные, жёлтые, прокуренные.