– Им не впервой, – поддерживает разговор Паша.
– Не впервой, – соглашается физрук, достаёт из пальто сигареты, прикуривает от огня, резко наклонившись и чуть не опалив себе ресницы. – Хотя ты прав. Ясно, попробуют всё повесить на нас, на тех, кто тут остался. Так и будет, точно. Только чёрта с два они на меня что-либо повесят! – начинает горячиться Валера и моментально исчезает вся его бронебойная лексика из методичек. – Не выйдет! Я ко всему этому не имею никакого отношения! И они не имеют! – показывает он пальцем куда-то за Пашину спину. Паша даже оглядывается, хотя там, разумеется, никого: сумрак коридора, крашенные синей краской стены столовой. Но понятно, что физрук говорит про воспитанников – про тех, которые разбежались, и тех, что остались. – Они тоже не имеют к этому всему отношения. Жалко их, Паш. Веришь?
– Верю, – верит Паша.
– Да, – соглашается физрук сам с собой, – жалко. Не в то время родились, не в той стране. Другое дело – мы. Вот нам есть, что вспомнить, – физрук как-то легко и по-доброму смеётся, Паша тоже начинает улыбаться вслед за ним. – У нас была настоящая страна, нам не нужно было бояться. Я своё детство всегда вспоминаю с улыбкой. Серьёзно, веришь?
– Верю, – подтверждает Паша.
– А ты? – придирчиво спрашивает он Пашу.
– И я, – не скрывает Паша. – И я с улыбкой.
– Ну а ты, Нин? – замечает наконец физрук свою директрису. – Вспоминаешь своё детство с улыбкой?
Нина смотрит на огонь, будто вовсе не слышит вопроса. А потом отвечает:
– Нет, – отвечает. – Не вспоминаю, – отвечает. – Из детства я помню только чувство голода.
– Ну, всем было непросто… – не соглашается физрук.
Но Нина коротко его перебивает:
– Не всем, – говорит. – Далеко не всем. Мне вот действительно было непросто. Мне есть было нечего. И маме моей тоже. Хотя её детство пришлось как раз на то время, когда вы крали стройматериалы. Он же рассказывал вам про стройматериалы? – обращается она к Паше.
– Рассказывал, – растерянно подтверждает Паша.
Физрук недовольно хмыкает, но молчит.
– Не хмыкайте, – Нина продолжает говорить спокойно и невыразительно, будто сознаётся в смертных грехах и уже наперёд знает, что её ждёт. – От голода, конечно, никто не умер, как видите, но и ничего хорошего про своё, как вы говорите, детство, вспомнить не могу. Знаете, Валерий Петрович, как меня называли в школе? Вам, как физруку, будет интересно. Спортсменкой.
– Почему? – удивляется Паша.
– Потому что я всегда в кроссовках ходила. Летом и зимой. Кто-то из соседей отдал. Папы у меня не было, чем занималась мама – рассказывать не буду. Но то, чем она занималась, денег ей не приносило. И у неё, к слову, папы тоже не было. И она тоже всё своё детство проходила в чужой одежде. И тоже ничего хорошего об этом своём детстве не вспоминала. И про страну вашу тоже. И не боялись вы не потому, что страна у вас была такая чудесная, а потому что вас всегда кто-нибудь прикрывал: если не родители, то райком комсомола. А вот меня никто не прикрывал. И их, – показывает она рукой за спину, на крашеные синие стены, – тоже никто не прикроет. Кроме нас с вами. Но это совсем не значит, что они должны бояться. Они не должны бояться. Иначе грош цена всему нашему опыту и всем нашим взрослым знаниям. Грош цена.
Нина замолкает. И Паша с физруком тоже растерянно молчат, нечего им ответить, не готовы они. Только сухо постреливают дрова в буржуйке, и снова такими отчётливыми становятся взрывы в туманном месиве.
– И ещё, – добавляет Нина. – Вот вы, Валерий Петрович, говорите, что не имеете ко всему этому отношения. Вы когда в последний раз на выборы ходили?
– Я, Нина, туда не хожу, – с вызовом отвечает на это физрук.
– А как звать нашего депутата – не знаете?
– Понятия не имею.
– И на чьей стороне он сейчас воюет – даже не догадываетесь?
– Нет, – Валера говорит искренне. Паше всё это ещё продолжает нравиться.
– Тогда какие у вас основания кого-то в чём-то обвинять? – спрашивает Нина. – Какое у вас вообще право высказывать кому-то претензии? Вы знаете, что в головах у родителей ваших учеников? Вы знаете, где сегодня их родители? Чем они занимаются? Кого из них успели закопать за последний год? Или для вас главное – чтоб они нормативы сдавали?
– При чём тут нормативы? – с некоторой растерянностью говорит Валера.
– При том, – не объясняет Нина. – Вот вы привыкли вспоминать, как вам было хорошо и спокойно, как вы не боялись. Чего же вы теперь все боитесь?
– Я не боюсь.
– Боитесь. Бомбардировок, может, и не боитесь, а вот назвать вещи своими именами – боитесь. И им, – показывает Нина за спину, – боитесь рассказать правду. Это же не так просто, как вспоминать про счастливое детство.