А бежать надо. Они бегут по чёрному неубранному огороду, мимо вымокших стеблей кукурузы, мимо тяжёлых, сгнивших на корню овощей. И выбегают прямо на выжженную поляну. Малой выскакивает первым и замирает заворожено и испуганно. Паша набегает следом и сразу же натыкается взглядом на кровавую кашу посреди выжженной травы: куски коровьей шкуры, кости, жилы вперемежку с землёй. Резали скотину, догадывается Паша, коптили туши. Малой не может сдвинуться с места.
– Не смотри! – кричит Паша. – Не смотри.
И прикрывает ему глаза ладонью. И малой вдруг становится безвольным, не сопротивляется, ничего не говорит, позволяет оттащить себя подальше от этой горы сгнивших кишок, несколько раз приостанавливается, запутавшись в густой траве, потом убирает Пашину руку, бежит дальше, не оглядываясь, не выдыхая. Тогда было так же, думает Паша, всё, как теперь: бледный, безвольный племяш после приступа, врачиха, стоящая над ним с заплаканными глазами и не знающая, что сказать. Лучше не вспоминать.
За городом грунтовая дорога, раздавленная танковыми траками. Перебираются по глубоким колеям, глина липнет к ботинкам вязким грузом, бегут по мокрому пастбищу в сторону бывшей фермы. Два разбитых коровника, в траве лежат железобетонные плиты, сбоку торчит заржавевшая водонапорная башня, над ней сквозь туман проглядывает низкое посеребрённое небо. Дверь коровника высажена. Само здание похоже на скелет большого животного, ну да – большой рогатой скотины: выбеленные дождями стены, провалившиеся от снега перекрытия, всё остальное давно растащено по норам и домам, ни одного окна, ни одной двери, только чёрные дыры и холодные сквозняки. Забегают внутрь. В углу два больших, сооружённых из соломы гнезда. Похоже, кто-то отлёживался. Гильз вокруг нет, значит, не стреляли, просто пересиживали. Скорее всего, раненые: в одном месте солома темнеет от впитавшейся в неё крови, в земляной пол втоптаны пустые ампулы, одноразовые шприцы, раскисшие бинты. Остро отдаёт мочой и мокрым грунтом. Паша подходит к выбитому окну, пробует хоть что-нибудь разглядеть в тумане. Скоро начнёт смеркаться. Туман мерцает и оседает под мелким дождём. За дождём чернеют крыши частного сектора, высокие деревья, тёмные ряды кукурузы. А дальше, справа, горизонт обрывается, и там, в долине, лежит город. Города не видно, но оттуда, где он лежит, поднимаются чёрные высокие дымы. Поднимаются ещё с вчера, словно где-то прорвало грунт – и из земли выходит что-то наихудшее, и как это наихудшее остановить, не знает никто, потому что никто не знает, как такое случилось, что грунты расступились, выпустили из себя всю эту черноту, расползающуюся теперь по январскому небу, забивающую собой все отверстия и щели. И кто будет тушить эти дымы? – думает Паша. Так же выгорит всё вокруг, как в средневековом городе: от дома к дому, с улицы на улицу, несколько дней – и ничего нет.
– Склады горят, – говорит малой.
– Какие склады? – не понимает Паша.
– Железнодорожные, – объясняет малой. – Вон там, видишь?
Он показывает куда-то в дождь. Паша приглядывается: за кукурузой и дождём можно разглядеть серый дым, – тяжело оседающий, осаживаемый дождём, он не может подняться вверх.
– Представляешь, сколько там всего сгорит? – с каким-то воодушевлением говорит малой.
– Представляю, – говорит на это Паша. – Давай отдохнём. Ты голодный?
– Нет, – отвечает малой. – После этих кишок и есть не хочется.
– Нина ваша, – говорит Паша, помолчав, – такая резкая.
– Нормальная, – не соглашается малой.
– Что она всех поучает? Как в школе.
– Так она и есть в школе, – напоминает малой. – Какой ей ещё быть? Она так всегда говорит. Её за это и не любят. За то, что учит всех, – уточняет.
– Ну меня учить не нужно, – обиженно говорит Паша. – Без неё разберусь.
– И сильно ты разобрался? – спрашивает малой.
Паша молчит. Вспоминает Нину, злиться на себя: почему не ответил ей, почему промолчал?
– Ей, похоже, никого не жалко.
– А кого должно быть жалко? – интересуется малой. – Физрука? Или тебя?
– Ну я тут ни при чём. – Паша старается говорить проще. – Просто нельзя всех винить. Все разные.
– Да? – недоверчиво говорит на это малой. – А мне кажется, вы все одинаковые. – Знаешь, как у нас флаг срывали?
– Ну? – не понимает его Паша.