– А макароны куда? – спрашивает малой.
Паша тоже хочет спросить про макароны. Но не успевает – гном больно толкает его в локоть, протискивается своим животом и бежит в сторону парка. Паша думает броситься следом, но малой удерживает:
– Куда ты? – шепчет. – Оставь его в покое. Пошли отсюда.
– Как пошли? – не понимает Паша. – Нужно зайти, посмотреть, что там.
– Там никого нет, – настаивает малой. – Тебе же сказали.
– Что ты его слушаешь? – убеждает Паша. – Нужно зайти. Вдруг там кто-то остался.
– Нет там никого, – настаивает малой.
– Что с тобой? – спрашивает его Паша.
– Всё нормально, – отвечает малой. – Там никого нет, пошли отсюда.
Боится, догадывается Паша, испугался гнома с макаронами. Господи, что я от него хочу – ему ещё четырнадцати нет. Ясно, что боится.
– Саш, – говорит Паша спокойно, как будто всё в порядке, – нужно зайти, вдруг там кто-нибудь остался.
– А если там кто-то их этих? – спрашивает малой. – Из местных, – добавляет.
– Ну а если там Нина? Или ещё кто-то из ваших? – настаивает Паша. – А мы уйдём и даже не посмотрим.
– Ну а если они ушли? – допускает малой. – Если Валеру правда забрали в госпиталь?
– Не верю, – Отвечает на это Паша. – Пока сам не увижу – не поверю.
Малой думает.
– Ладно, – говорит, – пошли. Только тихо.
Открывают ворота. Те пронзительно скрипят. Паша замирает на мгновение, но всё же входит во двор. Малой идёт след в след. Минуют главный корпус, подходят к спортзалу. Темно, тихо, дверь вовнутрь открыта. Паша осторожно заглядывает. Включает фонарик на мобильнике. В спортзале натоптано: отчётливые следы армейской обуви, широкий грязный след, как будто вытаскивали мешки с цементом. Паша уже подозревает недоброе, быстро проходит коридор, бежит в подвал. Забегает в первый бокс. Разбросанные вещи, скомканные простыни, раскиданные маты. Собирались в спешке, бросая одежду, личные вещи. Даже зубные щётки стоят аккуратно в сухой кружке. Паша вбегает в третий бокс, Сашин. Спальник исчез, книги остались. Книги их не интересовали. Выбегают наверх, идут в столовую. Заходят, осматриваются. Посуда разбросана по полу, потоптанные металлические миски, гнутые вилки. В углу, где лежали продукты, пусто.
– Чёрт, они всё вынесли, – говорит Паша.
– Кто? – спрашивает малой.
– Ну эти, местные. Ну не суки, а?
– А что ты от них хотел? – говорит малой. – Они Нину ненавидят. Давно бы сожгли тут всё, если б не боялись.
– Ну уже не боятся, – предполагает Паша.
– Ага, не боятся, – соглашается малой. – Паш, – зовёт он вдруг.
Причём зовёт таким голосом, что Паша сразу же срывается и подходит к нему. Малой смотрит в угол, Паша перехватывает его взгляд. Холодная буржуйка, перевёрнутый стул, затоптанные газеты с пятнами уже застывшей крови. И пальто вверху. Паша поднимает мобильник выше, подсвечивает. Несколько пулевых отверстий в сукне, едва заметных, нужно приглядеться, чтобы заметить. Паша подходит, дотрагивается до пальто. Оно так и не просохло. Считает следы от пуль. Насчитывает четыре.
– Зачем они это сделали? – спрашивает малой чуть слышно.
– Не знаю, – отвечает Паша. – Не знаю.
– Они его убили? – допытывается малой.
– Наверное, – отвечает Паша, – наверное. Никого не жаль, – говорит он, засовывая мёртвые пальцы в дырявое сукно. – Никого.
Сердце сжимается, он чувствует, как в голове становится мутно, его слегка ведёт. Пытается прийти в себя. Такое ощущение, будто внутри у него второй день сжимается пружина – большая, холодная, стальная. Сжимается всё это время, ежеминутно, ежесекундно. Сжимается до конца, до края. Сжимается, давя на грудь, не позволяя дышать, перекрывая воздух. И вот когда дышать совсем уже нечем, когда грудь начинает неметь от недостатка кислорода, Паша мысленно, медленно, не спеша считает, десять девять восемь семь шесть пять четыре три два один Всё.
Пружина резко распрямляется, больно выталкивая сердце, Паша глубоко и резко хватает ртом воздух, закашливается, задыхается, сгибается, упершись ладонями в колени, тяжело отдыхивается, чувствуя, как пружина продолжает распрямляться, бросая его назад, разворачивая его, давая ему силы двигаться дальше.
– Быстро, – говорит он малому. – Быстро, идём.
Малой удивляется его голосу – сухому и требовательному, удивляется, но не возражает: идём так идём. Выключают фонарик, выбираются на улицу, проскальзывают за ворота, растворяются среди деревьев.
Все одинаковые, повторяет Паша, быстро двигаясь в темноте, все. Среди его знакомых – точно все. Все как один.
Паша вспоминает позапрошлый сентябрь, первую неделю учёбы, ещё по-летнему солнечный день, ленивое перекатывание солнца над шиферными крышами станции, тёмно-рыжие, как мокрый кирпич, вереницы вагонов, прокатывающиеся за сухой сосновой аллеей. Ученики возятся в палисадниках вокруг школы, убирают территорию, рубят старыми заступами живой степной бурьян, забивающий собой землю. Поодаль, на спортивной площадке, младшие тоже что-то сгребают, собирают, проявляют активность. Для учителей хороший повод погреться на солнце. Паша стоит в своём кабинете, открыл окно, ловит тёплый, горьковатый от дыма воздух, сонно наблюдает за детьми. При детях надзирателем Вадик, трудовик, можно сказать, Пашин приятель – в рабочих джинсах и тёмной рубашке, нервный и невнимательный. Детей он не любит, особенно этого не скрывая. Дети его тоже не любят и тоже ничего не скрывают. Дети вообще ничего не скрывают. Всеобщее образование и придумали, чтобы их от этого отучить. Старшеклассники не столько работают, сколько друг другу мешают: мальчики стараются один другого перекричать, девочки смотрят на это с плохо скрываемым восхищением. Пацаны из одиннадцатого прессуют Димку из депо – худого, с неразвитыми плечами, с жёлтыми нечёсаными волосами. Димка плохо учится, плохо одевается. Даже говорит плохо. Вот они его и достают. Используют, как боксёрскую грушу. К чести его, он пробует давать сдачи, как-то механически, без энтузиазма, отбивается, открикивается, но на него одновременно наседает четверо или пятеро, так что шансов никаких. Паша понимает, что всё это заходит слишком далеко: с Димки уже стащили башмак и теперь пытаются его, то есть башмак, забросить на печальный сентябрьский клён, но вмешиваться не хочется. В конце концов есть трудовик, это его ответственность, пусть сам разруливает. А трудовик стоит, привалившись к столбу, покуривает, и заметно, насколько ему всё равно, что с ними со всеми будет. Пусть хоть поубивают друг друга. Тем более что именно этим они и занимаются. Валят Димку в цветник и начинают закапывать. Лезвие заступа взблёскивает на солнце. Нужно вмешаться, думает Паша, но не вмешивается. И Вадик, трудовик, тоже не вмешивается. И вот заступ таки попадает Димке прямо по черепу, звучит глухой стук металла о кость, и затем – отчаянный, неудержимый, страшный рёв: Димка лежит в полувыкопанной могиле и свирепо размазывает по лбу кровь, а кровь заливает ему глаза, ослепляет, смешивается с землёй. И уже тогда трудовик бросается к нему, разбрасывает старшеклассников, как щенят, хватает Димку, тащит в класс. И остальные учителя тоже сбегаются на рёв раненого, и Паша тоже прибегает, крутится, мечется, что-то подсказывает, всем мешает.