Проходной двор чернеет между двумя вытянутыми с юга на север рядами пятиэтажек. Старые перемонтированные бараки, построенные, очевидно, от заводов, очевидно, для своих. Свои, очевидно, за это время никуда не съехали и до последнего держались за свои норы, не пуская туда чужих. В любом случае народ тут живёт небогатый: большинство окон с деревянными рамами, только несколько квартир со стеклопакетами и утеплением. Подъезды без домофонов, балконы застеклены через один. Хотя много спутниковых антенн. Одно слово, жильё не элитное. Изуродованная детская площадка, оборванные качели. Паша с малым идут, опасливо оглядываясь на пустые окна и стараясь не шуметь. В ровном лунном свете они – как на ладони. Как фигурки в тире. Проходят один барак, за ним другой, за ним ещё пару. Когда выходят на соседнюю улицу, Паша с облегчением выдыхает. Доходят до перекрёстка, смотрят по сторонам, перебегают дорогу, проходят ещё квартал. Пока что всё по плану: впереди пустырь, на нём следы стройки – котлован, забор, железобетонные плиты. Под ногами песок: идти приходится по тропинке, чтобы не обходить стройку и сократить путь. Выходят к девятиэтажкам.
– Всё нормально, – говорит Паша. – Дошли.
Тихо, стреляют разве что где-то за спинами, там, где они были полчаса назад. Первый дом, второй. Подходят к третьему. Паша чувствует, что что-то не так, что-то не на месте. Но не может понять, что именно. Заходят за угол, натыкаются на толпу. Человек двадцать. Стоят у подъезда. Паша хочет нырнуть назад, за угол, в темноту, но понимает, что их уже увидели и бежать поздно. Их действительно увидели, но внимания на них не обращают, все стоят, напряжённо глядя на дверь подъезда, как будто оттуда вот-вот появится что-то ужасное. Паша с малым подходят ближе, встают сбоку.
– Здесь? – спрашивает малой тихо.
Паша приглядывается. Девять этажей. Тёмные дыры вместо окон. Разбитая лавочка. Возле лавочки что-то чернеет. Похоже на мёртвого пса. Паша вздрагивает, но стоит, не отходит.
– Вроде здесь, – говорит неуверенно. – Чего стоите? – спрашивает мужика перед собой.
Тот оборачивается – широкий картуз, бабья разлезшаяся куртка, тренировочные штаны, остроносые ботинки из искусственной кожи. Лет пятьдесят, но видно, что чем-то болеет, поэтому и выглядит не на свой возраст.
– Домой хотим попасть, – отвечает со злостью. Говорит по-русски, но одно слово через два – украинское. – Город освободили, эти новые, – показывает на подъезд, – уже тут. Можно возвращаться домой.
– И что? – не понимает Паша.
– Говорят, заминировано, – сплёвывает на асфальт мужик.
– Кто говорит? – не понимает Паша.
– Ну эти, новые – поясняет мужик, показывая на группу военных, стоящих возле двери. – А хули тут минировать?
Паша оглядывает толпу и, наконец, понимает: здешние, из этого подъезда. Пока в квартале стреляли – разбежались. Теперь вот эти, новые, заняли город – они и вернулись, будто ничего и не было. Стоят, кто в чём – кто в куртке, кто в пальто, кто с мешком в руках, кто с телевизором: выбегая из дома, хватали, очевидно, самое ценное. Возле выбитой двери подъезда стоят военные – эти, новые: папахи на головах, непонятная форма, непонятные шевроны. Паша таких никогда даже не видел. Вполне возможно, приехали с той колонной, которую они сегодня видели.
– Ты сам – кто? – вдруг поворачивается к Паше мужик. – Тут живёшь?
– Брат тут живёт, – отвечает Паша. – Ветеринар.
– А, – соглашается мужик, – знаю, на третьем этаже.
– На четвёртом, – возражает ему сосед: худой, длиннотелый, в мокрой шляпе, в какой-то растерзанной кожанке и огромных, не по размеру, валенках.
– Хуй там, – не соглашается мужик. – На третьем.
– На третьем, – мирит их Паша.
– Точно, – удовлетворённо поддакивает мужик.
– Слушай, – говорит Паша, решившись, – здесь же в подвале ваши сидят. В этом же подъезде. Правильно?
– В подвале? – переспрашивает мужик.
– Ну.
– У нас подвалы водой залило, ещё перед праздниками, – говорит мужик.
– Суки, водопровод перебили, трубы прорвало, залило всё, – поддерживает его длиннотелый. – Пидарасы, – добавляет твёрдо.
– Подожди-подожди, – не верит Паша, – как залило? Там же люди сидят.
– Что-то ты путаешь, – отвечает на это мужик. – Нет там людей.
– Точно, – поддерживает его, подходя ближе, длиннотелый. – Нет там людей.
На их разговор оборачиваются ещё несколько мужчин. Подходят ближе, смотрят недоверчиво, прислушиваются, изучают.
– Ты понял, да? – длиннотелый обращается к пацану лет двадцати с периной на спине. – Говорит, люди в подвале.