– Ну а что, от того, что ты делаешь, есть какая-то польза?
– Есть, – отвечает Паша. – Знать язык – это полезно.
– Да ты сам на этом языке не разговариваешь, – шипит она, и Паша тоже замечает, что голос у неё изменился, стал по-змеиному угрожающий. Он не успевает удивиться, а она продолжает. – Я хотя бы голову никому не морочу – делаю, что делаю.
– Не злись, – предлагает Паша.
– Чего это – не злись? – злится она. – Приходит какой-то хуй, говорит, чем мне заниматься. Не жалко ему. А мне вот жалко. И детей жалко, которых ты учишь.
– С детьми всё нормально, – Паша начинает нервничать.
– Да ясно, – отмахивается Аня. – Их тебе тоже не жалко?
Паша молчит. Она смотрит на него, ждёт, что он скажет, но он не говорит ничего, так что и она, полагая, что лучше перевести разговор на другое, говорит:
– Ты и детей, подозреваю, не любишь.
– Почему это? – обижается Паша.
– По глазам вижу, – говорит Аня. – И своих детей у тебя тоже нет.
– Ну я вообще-то здесь с ребёнком.
– С каким ребёнком? – не понимает она.
– С племянником, – говорит Паша. – Забрал его из интерната. – Говорит весомо, как обычно говорят о чём-нибудь серьёзном, важном. Говорит и ждёт, какая будет реакция.
– Из интерната? – оживляется Аня. – Возле окружной?
– Ну.
– Это же мой интернат, – говорит она. – Ты там когда был?
– Сегодня вечером, – говорит Паша неохотно.
– Как там?
– Нормально, – говорит Паша.
Отводит глаза. Но она не замечает.
– Нина работает?
– Знаешь её? – удивляется Паша.
– С семи лет, – утвердительно кивает головой Аня. – Мы из одного интерната. Только она в педагогический поступила, а я в турфирму.
Радуется, даже скатерть откидывает. Ищет пуховик, набрасывает на плечи. И говорит совсем иначе, без ленивого раздражения, просто, доверчиво.
– Её, – рассказывает, – в классе не любили. И я её тоже не любила, – признаётся Аня с улыбкой. – И воспитатели не любили. Ну они никого не любили, – уточняет она. – А её особенно. Она всегда была против всех. Паршивая привычка.
– Точно, – соглашается Паша.
– Вот ты не такой, правда? – говорит она с той же улыбкой, и Паша с готовностью кивает в ответ головой.
– Ты со всеми соглашаешься, правда? – она продолжает улыбаться, хотя Паша уже не уверен, что ему это нравится. – А всем на самом деле всё равно, соглашаешься ты с ними или нет. Ага? Ну и вот, – теряет она интерес к Паше, – однажды кому-то из наших родители подарили спортивную обувь. Кроссовки. Дешёвые, китайские, но новые. Ты представляешь, что такое кроссовки? – Паша хочет ответить, но она перебивает: – Да ничего ты не представляешь. Ну и просыпаемся мы утром, а кто-то эти ёбаные кроссовки залил зелёнкой. Серьёзно. Ну и начали говорить, что это она. Пошли к директору, сказали ей. Директриса поверила. Да все поверили, чего там. – Аня машинально шарит в карманах в поисках сигарет, волнуется, нервничает, потом вспоминает, что сигарет нет. – Ну и я за неё заступилась.
– А откуда ты знаешь, что это не она? – скептически спрашивает Паша.
– А я с ней в одной комнате жила, – отвечает Аня. – И точно знаю, что она в ту ночь никуда не выходила. Но мне никто не поверил. Знаешь, какие они, в интернате? Всех готовы загрызть. Тем более – за кроссовки.
– Ну, заступилась – и шо?
– Ну что? – не понимает она. – Заступилась и заступилась. Потом, конечно, пожалела.
– Что так?
– Да мне тоже досталось. Это же интернат. Так что меня потом тоже не любили. Неприятное чувство, понимаешь?
– Понимаю, – говорит Паша.
– Думаю, ты понимаешь, – соглашается с ним Аня. – У тебя что с рукой?
– Проблемы, – поясняет Паша.
– Я вижу – говорит Аня. – Тебя же, наверное, тоже всю жизнь за эту руку доставали?
– Да нет, ну почему, – возражает Паша.
– Да ладно, – не верит она, – доставали. Дети жестокие. Как щенята. И доверчивые, как щенята. Потом вырастают, становятся взрослыми, уверенными в себе. А жестокость никуда не исчезает. И доверчивость тоже. А ты говоришь: не жалко.
Паша молчит, смотрит на свою руку, словно пропускает сквозь пальцы свет фонарика. И она тоже смотрит на его пальцы как завороженная, будто никогда такого не видела. И правда, не видела. Где такое увидишь?
– Слушай, – говорит ему, – раз уж пришёл. Иди сюда. Хочешь?
Паша замирает и сразу хочет сказать, что хочет. Конечно, хочет. Именно её. С её розовыми волосами. Хочет её тепла, хочет её голоса. Ощущает, как замёрз за эти два дня, как его выстудило изнутри. Конечно, хочет. Потом вспоминает малого. Что если он проснулся, думает. Сколько я уже здесь сижу?
– Хочу, – признаётся Паша. – Но я два дня не мылся. Вряд ли тебе это понравится.