И Паша видит, как меняется его лицо, как плывёт взгляд, как смертельно вздрагивает правый глаз, будто он берёт Пашу на прицел. И скулы у него аж сводит от догадки, и зубами он скрипит от злобы. Паша деревенеет. Малой, что стоит, уткнувшись лицом в Пашин живот, спиной чувствует, что что- то не так, но повернуться не может, прижатый Пашей к двери, поэтому лишь поднимает глаза и спрашивает шёпотом:
– Что?
– Нормально, – так же шёпотом отвечает Паша, не сводя глаз с бойца. – Всё нормально.
А боец думает, что это он ему говорит, к нему обращается. И от этого ещё свирепее скрипит зубами.
– Что? – говорит, сглатывая слюну от накатившей злобы. – Что, блядь, нормально?
– Паш? – вопрошающе дёргает Пашу за рукав малой.
– Нормально, нормально, – только и отвечает Паша, крепко-крепко сжимая плечо малому своими закаменевшими пальцами.
– Что?! – заводится боец, срывая с плеча автомат. – Что?!!
Но тут, увидев всё это, от бетонных плит энергично отходит совсем молодой военный: чёрная подвёрнутая шапочка, темные волосы, худой, улыбающийся, ладонь уверенно лежит на прикладе. Подходит, выглядывает из-за спины своего товарища, видит Пашу, улыбается и понимает, что знает его. Хотя не может вспомнить откуда. Но знает, точно знает. И Паша его тоже знает. И тоже не может вспомнить откуда. И вот они смотрят друг на друга какое-то мгновение, совсем коротко, но бойцу хватает этого времени, чтобы положить ладонь на плечо своего товарища – весомо и убедительно.
– Нормально, Рустем, – говорит, продолжая улыбаться, скорее по инерции. – Нормально, свои. Пропускай.
Рустем нервно передёргивает плечом, словно хочет сбросить чужую руку, но молодой не отпускает, улыбается, держит крепко. Рустем лишь суживает глаза от ненависти и недоверия, скрипит зубами, но сдерживается, молчит. А поскольку он молчит, то и остальным присутствующим тоже особенно сказать нечего. Водитель взмахивает на прощание бородатому рукой, лаз трогается, проскальзывает между бетонными блоками, выезжает на мост.
Только тут Паша чувствует, как ему страшно. Липко и холодно. Будто кто-то подошёл, достал из мешка его смерть, показал ему, а потом спрятал обратно, в мешок. Но он её уже увидел. Он уже понимает, что достать её могут когда угодно и где угодно. И откуда он его знает, этого молодого? Кто это? Кто это был?
– Кто это? – спрашивает его малой. – Кто это был?
– Не знаю, – отвечает Паша. – Не помню.
– Да ну, – недоверчиво смотрит на него малой. – Ты его, наверное, учил.
– Наверное, – не возражает Паша и тут-таки вспоминает.
Два года назад? Или три? Когда это было? Весна. Кажется, апрель. Или май? Май, точно. Много запахов, новых, свежих. Город, высотки, холодный подъезд, как гроб, лифт, последний этаж, свежепобеленный коридор, из-под извёстки проступают темные пятна, к стене приварена железная лестница, открытый люк. Что он там делает? К кому он пришёл? Паша пробует вспомнить, но не успевает. Над их головами небо освещается, серый дождевой фон пробивают яркие, вытянутые в длину вспышки: грады бьют с территории завода, прямо над их головами, светлые тени взлетают над ними и летят на другую сторону города, на север, за окружную. И Паша снова чувствует, как ему в сердце вжимается пружина, убыстряя его, сердца, работу, толкает Пашу вперёд, вперёд, подальше отсюда, пока ничего не прилетело в ответ, пока вспышки не осыпались на землю, заливая всё металлом и смертью. Водитель тоже напрягается и выжимает из лаза всё, что можно. А можно не так уж и много: автобус идёт по промзоне, проезжает один завод, за ним другой, потом базу, за ней складские помещения. Главное – подальше отсюда. Тополя вдоль дороги, шлагбаумы, закрытые железные ворота. Главное – проскочить промзону, где ни одной души: случись что – никто не узнает, никто не поможет, пружина жмёт изнутри, ускоряет движение крови, главное – подальше отсюда, думает Паша. Водитель, похоже, тоже испуган, не ждал, что валить будут прямо над ними, теперь вот выкручивает руль, выкручивает и уже ничего не скрывает: ни своей усталости, ни злости, ни страха. Так же, как тот боец, думает Паша, на посту, молодой, улыбающийся. Тот тоже ничего не скрывал, всё было у него на лице, всё было в его улыбке. Да-да, тот действительно ничего не скрывал, будто говорил Паше: вот он – я, взял штурмом этот ёбаный город, зашёл на блокпост, выбил всех отсюда, зачистил, это я тут всё контролирую, это от меня здесь всё зависит, могу сдать тебя, сука, со всеми твоими кишками, так что давай, вали, нахуй ты мне нужен, езжай отсюда, убирайся подальше, сам сдохнешь. И что-то ещё, что-то там было ещё, думает лихорадочно Паша. Только что? Свежепобеленный коридор, металлическая лестница, последний этаж. Что-то из прошлой жизни.