– Что здесь было? – спрашивает сам себя Паша.
Малой не знает, что ответить. Заворачивают за угол дома. Похоже на театральную сцену, с которой убрали декорации, так что можно наслаждаться голыми кирпичными стенами и недовольным техническим персоналом, который не знает, чем себя занять. Стены нет вовсе: похоже, прямое попадание. Дом разломан пополам, мебель вывернута наружу, словно кишки после ножевого ранения в живот. Дом большой, но бедный, внутри почти ничего не осталось: посуда, полная снега, битые тарелки, перепачканные соусом, втоптанные в мокрый пол шторы. Острые обломки кирпича, газеты, тряпьё. И куча замёрзшего народа внутри. Сидят у печки, топят забором, греются. Похоже, давно здесь всё перекопали, взять больше нечего: ни продуктов, ни драгоценностей. Хозяева, возможно, и не знают, сколько теперь у них стен, надеются, наверное, переживают, не сбили ли замки. Ну вот, замки никто не сбивал, просто стены нет. Ну и веранды, заодно, тоже. И входной двери. Паша пробивается внутрь, под дырявую крышу. Дождя здесь почти нет, а возле печки ещё и тепло. Правда, протолкаться сюда не так просто: мужчины в чёрных куртках заняли стратегические позиции, сами за всем присматривают, сами определяют, кого подпускать к семейному очагу, а кого гнать под дождь. На Пашу смотрят, как на врага: что, мол, за кадр, откуда такой – в очках, с бородой? Моментально чувствуют конкурента. Женщины, вместе с Пашей приехавшие от вокзала, отводят глаза, будто впервые видят Пашу с малым. Но Паша не очень-то стесняется, переступает через чьи-то мешки, подходит к огню, легко толкает ладонью одного из мужиков:
– Пусти малого, – говорит.
Тот смотрит на Пашу с вызовом и отвращением, но и отвращения как такового надолго не хватает, да и вызов выходит какой-то неубедительный, и ответить он Паше ничего не может, поэтому только смотрит и молчит.
– Давай-давай, – строго прибавляет Паша. Достаточно твёрдо, чтобы мужик больше не молчал, но и довольно миролюбиво: не хватало ещё устраивать мордобой тут, на руинах.
– Ну давай, – цедит мужик и хочет сказать что-то ещё, но Паша его уже не слушает.
– Садись, – бросает малому. Тот подходит, садится на сложенные кирпичи, протягивает к огню замерзшие ладони.
– Обувь сними, – советует ему Паша. – Носки сухие надень.
Малой не возражает: снимает кроссовки, стаскивает носки, роется в рюкзаке – ищет сухие. Паша отходит в сторону, чтоб не нервировать серьёзных мужиков в чёрных куртках. Находит разбитый стул без одной ножки, ставит его под стенку, как-то устраивается. Мужики, увидев, что Паша отошёл и ни на что больше не претендует, успокаиваются, малого не трогают. Как псы, одним словом: отогнали угрозу, расслабились. Женщины к ним не подходят, боятся, сидят в отдалении, ловят тепло.
– Ну, а куда идти? – спрашивает один, темнолицый, желтозубый, в облезлой шапке, похожий на бобра. – Далеко ты дойдёшь? – спрашивает он неизвестно кого.
– Перейдём фронт, до станции доберёмся, – отвечает ему другой – невысокого роста, с мышиными глазами, тонким голосом.
– Ну а толку? – спрашивает его бобёр. – Станцию тоже возьмут не сегодня-завтра. Ты думаешь, они тормознут? – показывает он пальцем в потолок. – Гнать будут этих, – показывает он пальцем в сторону Паши, – до Днепра. Так что куда идти?
– Ты сам куда идёшь? – спрашивает его тот, другой, тонким голосом.
– Да мне до мотеля дойти, – говорит желтозубый. – У меня дочка там. Официанткой работает. У неё пересижу. У неё там комната своя.
– Мотель? – переспрашивают его. – На выезде?
– На выезде, на выезде, – охотно подтверждает желтозубый. – Там можно хоть до лета сидеть. Мотель никто бомбить не станет. Там и хозяин нормальный, я его знаю.
– Дочку как зовут? – спрашивает вдруг Паша громко.
Компания замирает, все поворачиваются к Паше.
– Анна? – так же громко спрашивает Паша.
– Что? – выдавливает из себя желтозубый.
– Дочку, спрашиваю, как звать? – повторяет Паша отчётливо. – Анна?
Желтозубый как-то смущённо поворачивается к своим, неуверенно улыбается, словно извиняясь. Скажем, за то, что так подставился. Затем торопливо лезет в карманы, достаёт старый мобильник, грязный и потасканный, похожий больше на щётку для обуви, чем на телефон, нажимает какую-то кнопку, так же торопливо выбегает во двор, исчезает за углом. Друзья его сидят, подавленно угнетённо молчат, смотрят на огонь, не знают, как быть. Потом один поднимается, отходит в дождь, исчезает. За ним следующий. Последним выходит маленький, с мышиными глазами. Встаёт, вкрадчиво заглядывает малому в глаза, подбрасывает в печь пару досок, бежит, не попрощавшись.