– Ему что, позвонили? – Паша громко обращается к женщинам. Но женщины тоже молчат, отводят глаза. Паша достаёт свой телефон. Связи, ясное дело, нет.
Интересно, кто тут мог жить? Паша оглядывает разгромленное помещение. В кухне над столом – календарь за прошлый год, в большой комнате, где они сидят и греются, со стен свисают выгоревшие обои. Деревянный пол, гнутая металлическая кровать в углу. На ней три женщины – темные, словно зимние деревья. Возле кровати разорванные подушки, несколько штук, маленькие. Очевидно, на кровати спали дети. Кто-то заходит с улицы, пробирается поближе к огню. Кто-то, согревшись и подкрепившись из своих дорожных сумок и пакетов, выходит под дождь. Не хотел бы я, думает Паша, чтоб в нашем доме собралась когда-нибудь такая тёплая компания. Разглядывать чужой быт – как листать чужие порножурналы: никогда не знаешь, на что лучше не смотреть. А тут вся жизнь вывернута, будто карманы. Как в интернате: ничего не скроешь, всё наружу – и обои, и подушки. И сотни незнакомых людей проходят по твоей жизни, не оставляя в ней никакого следа. Жгут чужую мебель, не зная, кто в это время живёт в их собственных домах, может, там тоже кто-то топит печку их библиотекой. Нужно выбираться, думает Паша, нужно как можно скорее домой. Отец там, наверное, с ума сошел от страха. Да и малому лучше всего этого не видеть.
– Согрелся? – спрашивает Паша.
– Нормально, – отвечает малой.
– Пора, – говорит Паша. – Почти час. Не хочется идти в темноте.
Малой поднимается, подбрасывает в огонь крашеную доску. Пламя сразу же слизывает старую растрескавшуюся краску. Женщины сидят, не сводят глаз с огня. И не говорят ничего, боятся сказать лишнее. Да и не слушает их никто: кому их лишнее нужно.
Через какое-то время одежда снова мокрая, ботинки чавкают водой, идти становится трудно, остановиться и согреться негде. Бесконечные дождевые поля, обрывающиеся на юг тяжёлыми размокшими склонами, катятся аж до Азова, белые от снега, черные от грунта на изломах. Вдоль дороги тянется низкая выкрученная лесополоса, которая должна бы сдерживать ветер и снег, но не сдерживает ничего: ветер заползает под одежду, обхватывает, сковывает движения. Время от времени на обочине в снегу чернеют брошенные кем-то вещи: пустая сумка, пара обуви, женский свитер, – путники бросают всё лишнее, идти далеко, дорога трудная, то поднимается вверх, над меловым карьером, то сползает вниз, к пустынным степным озёрам, окруженным камышом. Очередной подъём даётся особенно трудно: ноги разъезжаются на скользком, ветер выстуживает кровь, бесконечный белый цвет тянется куда-то по ту сторону жизни. Такое впечатление, что никогда не выберешься из этой долины, из этой западни, что будешь брести до потери сознания среди этих мокрых и испуганных путников. Поднимаясь наверх, Паша уже замечает, что на холме собирается толпа, что там стоят, переговариваются, идти дальше не спешат. Ещё возвращаться придется, пугается он и ускоряет шаг. Малого тянет под руку. Ты нормально, – спрашивает время от времени, и малой в ответ кивает головой: нормально, нормально. Выбираются на холм. Ветер здесь особенно злой. Зато дождь прекратился. Воздух пахнет мокрым снегом. Впереди открывается заснеженная долина, посреди которой черно увязает зимний лес. Дорога у них из-под ног резко скатывается прямо между деревьями в холодную вымерзшую чащу, а уже по ту сторону леса опять вырывается наверх, на холм, а за холмами видно терриконы и серые блоки зданий, и там, похоже, начинается совсем другая жизнь. Вот она, рядом: спуститься вниз, перейти по лесу, выбраться наверх – и ты спасён. Единственная беда: над лесом высоко и криво зависает черный хвост дыма – густой, нехороший, будто там кто-то сжигает документацию со списками погибших. И главное – дорога спускается как раз туда, где жгут, и никак этот лес не обойдёшь. Или же брести в обход по колено в снегу – неведомо сколько, неведомо как.
– Еде это горит? – спрашивает Паша мужиков, что стоят и нервно курят.
– На переезде, – оборачивается один. Оказывается, бобёр. Пашу сразу узнаёт, прикусывает язык, но уже поздно. – Там железная дорога.
– В лесу? – не верит Паша.
– Ну, – подтверждает бобёр. – По ней и фронт проходил. С одной стороны эти, – бросает на Пашу доверительный взгляд, – С другой – те. Как граница, выходит.
– А поезда? – не понимает Паша.
– Ну какие-то пропускали, – поясняет бобёр, – какие-то останавливали. Это же как граница, – напоминает.