– А горит что? – продолжает допытываться Паша.
– Ну я не знаю, – бобёр нервничает, подыскивает слова, поворачивается к своим друзьям, но те молчат, отводят глаза. – Может, блокпост.
– И что делать? – Паша подступает к нему вплотную, смотрит в глаза, не даёт отойти в сторону.
Бобёр понимает, что у Паши нет никаких оснований его прессовать, но вот что-то его, бобра, заставляет стоять, вытянувшись, и отвечать. Что-то он чувствует такое в Паше, чего следует остерегаться. И друзья его, мокрые и прокуренные, тоже не вмешиваются, выжидают. Курят на ветру, пряча сигареты в рукавах чёрных зимних курток.
– Ну не знаю, – говорит бобёр. – Назад, наверное, нужно.
– Как назад? – удивляется Паша.
– Ну а как? – пугается его реакции бобёр. – Вот же – дым. Как же ты пройдешь?
– Да, – прибавляет откуда-то снизу маленький, с тонким голосом и мышиными глазами. – Домой. Пересидим и придём завтра.
И вот они все вместе вдруг поворачиваются к Паше и малому, словно сговорились, и говорят: да-да, домой, назад. Пересидим и завтра придём. И ты с нами пересидишь, намекают они Паше осторожно, не бойся, пересидишь, пересидишь с нами. Чего тебе бояться? И вот бобёр тоже замечает, как все поворачиваются к Паше, как подходят к нему, как будто между собой, будто ни к кому, а на самом деле и прежде всего именно для Паши повторяют: возвращаемся, да, пересидим, а как же, и он, бобёр, тоже опускает голову и смотрит на Пашу с вызовом, ощущая общую поддержку, пересидим, говорит, все пересидим. И ты с нами. Паша улавливает этот взгляд и остальные взгляды тоже и делает шаг вперёд. Тонкоголосый, с мышиными глазами, пробует преградить ему путь грудью, но преграждать ему особенно нечем, Паша легко отстраняет его ладонью, тянет малого за собой, потом оборачивается.
– Ага, – говорит, – давайте, домой. Мы за вами. Пошли, – тихо бросает малому.
Спускаются вниз, стараясь не спешить, всё дальше отходя от этой группы. Паша слышит, как мужики начинают между собой нервно переговариваться, быстро переходя на ругань. Мол, а хули я ему скажу, сам бы остановил, что ж ты стоял, ну и так далее. Быстрее, быстрее, шепчет Паша не столько малому, сколько себе самому под нос, быстрее, быстрее, они не бросятся, не станут догонять, не решатся. На исходе дня небо низко лежит над самым лесом. Тёмная вереница, одни лишь женщины, – младше, старше, – тянутся по дороге, осторожно, боясь поскользнуться. Но чем ближе к лесу, над которым разламывается дым, тем торопливее становятся движения, тем нервознее ход. Паша с малым идут быстрее, не оглядываясь, спеша оторваться от компании на холме. Обходят женщин, почти бегут. А женщины видят, что они спешат, и сами тоже убыстряют шаг – мало ли что, может, эти двое что-то знают, может, нужно как можно скорее спрятаться в лесу, может, там, за спиной, на холме, через мгновение появится что-то ужасное, от чего уже никак не убежишь, никак не уклонишься. И вот Паша с малым слышат, как за их спинами женщины старательно топают по лужам, стараясь не отставать. И уже вся их вереница бежит рысцой, добегает до первых деревьев, которые под серым январским небом даже тени не отбрасывают. И когда лес обступает их, легче не становится – становится хуже, страшнее: деревья побиты снарядами, вдоль обочины тянутся окопы, и снег, снег! – тёмно-жёлтый, словно гнилой, словно он умер несколько дней назад и теперь гниёт на свежем воздухе. В некоторых местах жёлтые пятна расползлись и стали совсем бурыми, в некоторых темные сгустки проступают мелко, как родинки на коже. Но весь снег здесь такой, весь отдаёт гнилью.
– Что со снегом? – испуганно кричит малой на бегу, задыхаясь, но не останавливаясь. – Что с ним?
– Не знаю! – так же на бегу выкрикивает Паша. – Бежим.
– Что с ним?! – допытывается малой.
И в его голосе прорезаются нотки ужаса и истерики. Так, будто он хочет расплакаться, но понимает, что плакать нельзя, не нужно плакать, хотя всё равно – очень хочется. Поэтому он сдерживается, но долго сдерживаться не сможет, это ведь ясно. Это ведь ясно, мгновенно всё понимает Паша, это ясно: долго сдерживаться он не сможет. Всё, как тогда. Всё, как тогда, когда у него впервые случился приступ. Когда его затошнило и вывернуло, и он выбежал из дома, в ночь, и Паше пришлось бежать за ним, ловить его между деревьями, как собственную тень. Сейчас будет то же самое, говорит себе Паша, это же понятно. Тогда он подхватывает малого вместе с его рюкзаком и забрасывает себе за спину. Сразу же чувствует весь вес тринадцатилетнего подростка, и весь вес зимней одежды, и всю свою трёхдневную усталость чувствует. Главное – не поскользнуться, напоминает сам себе, и бежит дальше, слыша рядом с собой тяжёлое дыхание уставших женщин. Бежит мимо мёртвого жёлтого снега и посечённых деревьев, по длинной-длинной извилистой дороге, на которой попадаются то вырванные откуда-то доски, то втоптанные в снег куски железа, то просто грязные тряпки. И чем дальше бежит, тем темнее вокруг становится снег. Как вдруг его не остаётся вовсе – только черный выгоревший грунт между деревьями. И деревья тоже выгоревшие. И всё вокруг проникнуто дымом и огнём. И тут они выбегают на переезд.