Похоже на мусорную свалку, которую неосторожно подожгли: металлические балки, ломаное дерево, втоптанная в сажу одежда. Плавленое стекло, уничтоженная пища, защитные мешки с песком – разорванные, как подушки в детской спальне. Сбоку, среди посечённых осколками стволов, валяется шлагбаум. Разбитая будка, прокопанные вокруг траншеи – выгоревшие и засыпанные мёрзлым песком. Белая, как кость, сталь холодных рельсов. Вокруг – следы мин и куча военного снаряжения. По железнодорожной насыпи разбросан рваный и окровавленный камуфляж. Кровь не успела замёрзнуть: похоже, одежду срезали с тела только что, совсем недавно, и те, что срезали, возможно, где-то совсем рядом, далеко отойти не успели, могут в любое мгновение вернуться. Но главное даже не это, главное – за будкой, по ту сторону насыпи, стоит урал, гружёный тёмными ящиками. Кабина сгорела, и от колёс остались только горелые ошмётки, а вот ящики почему-то не горят, только тлеют, и дым от них поднимается, как из крематория, неспешно заполняя собой зимнее небо. Вот откуда дым, догадывается Паша, вот что горит. Паша опускает малого на землю, стоят, приглядываются к уралу. Женщины, бежавшие за ними следом, подтягиваются, тяжело и измождённо задыхаясь, бабушка с большим пластиковым мешком за спиной бросает мешок, сама падает сверху, не имея ни сил, ни слов для упрёков.
– Шо это? – испуганно кричит Паше женщина лет пятидесяти. Тяжёлая меховая шапка, из-под которой выбиваются черные крашеные волосы, грязная дублёнка, зимние сапоги со сломанными каблуками. Макияж размыло, как рисунок на морском побережье.
– Машину сожгли, – объясняет Паша. – Осколок, наверное, попал.
– Да нет, – кричит она. – Шо дымит? Шо в ящиках?
– Не знаю, – честно признаётся Паша. – Может, продукты?
– Та какие продукты?! – кричит она. Испуганно прикрывает рот, чтобы не кричать, и бросается вперёд – через железнодорожную насыпь, через переезд, подальше отсюда, главное – подальше отсюда.
Малой дёргает Пашу.
Давай! – кричит. – Не стой! Щас рванёт.
И тоже бросается вперёд. Паша бежит за ним. Перебегают через рельсы, проскальзывают среди побитых пулями бетонных блоков, мимо окопов, мотков колючей проволоки, выскакивают за последний блиндаж. Боковым зрением, не поворачивая головы, Паша видит на бруствере чёрный военный ботинок, правый, со срезанными шнурками, с кровью вокруг, ему даже кажется, что со ступнёй внутри, с остатками ступни, с кровавой кашей, он хочет остановиться, подойти, хочет внимательнее разглядеть, но малой, не останавливаясь, пронзительно кричит: давай! – кричит, давай, не отставай, за мной! И Паша бежит вперёд, по рваному асфальту, через чёрный ломаный лес, через мокрое пространство, бежит, хватает малого за плечо и тянет за собой, хочет подать руку женщине в меховой шапке, но та шарахается от них, словно от увиденной собственной смерти, и Паша с малым оставляют её на чёрной дороге, бегут, не оглядываясь, отбегают всё дальше и дальше по извилистой лесной дороге, гонят вперёд, думая только об одном: вот сейчас, вот-вот, уже через мгновение, вот прямо теперь – рванёт, взорвётся, разнесёт всё вокруг, разломает изнутри это мокрое зимнее пространство, разломает небо над ними, остановит время, вот-вот, прямо сейчас, прямо тут.
Выбежав на опушку, падают в снег, захлёбываются воздухом, дышат тяжело, будто поднялись на высокий верхний этаж без лифта.
– Слышишь? – спрашивает малой, отдышавшись.
Паша прислушивается. Двигатели. Поднимает голову, выглядывает на трассу. Далеко вверху, на холме, за туманом, медленно ползут два джипа. Спускаются вниз, опасливо, будто страшась натолкнуться на что-то неприятное. Но свет не включают: тоже боятся.
– Что делаем? – спрашивает Паша неизвестно кого. – Может, свои? – говорит с надеждой. – Хорошо, если свои.
– А если не свои? – спрашивает его малой.
– Если не свои – плохо, – отвечает Паша. – Очень плохо.
– Пашка, – говорит ему малой серьёзно и взвешенно, – если это не свои, тебя пристрелят. Я вообще не знаю, как тебя до сих пор не пристрелили.
– Не за что – вот и не пристрелили, – обиженно отвечает на это Паша.
– Да ладно, – не соглашается малой. – Не за что. Сам всё понимаешь.