– Так ты учитель? – переспрашивает для чего-то военный.
Паша молча кивает головой. Что говорить, думает, если он всё равно ничего не слышит.
– Школа твоя где? – спрашивает военный, склонив к Паше свою металлическую голову, будто хочет его протаранить железным лбом.
– На-стан-ци-и, – пропевает ему Паша.
– Станция наша, – отвечает военный, не отводя от него глаз.
– Да, – соглашается Паша, – наша, а как же.
Военный молчит. Продолжает смотреть. Паше снова становится не по себе, будто он снова сказал что-то не то. Какое-то время молчат оба. Первым не выдерживает, конечно же, Паша.
– Наша, – говорит громко, глядя военному прямо в глаза. – Станция – наша!
– Угу, – отвечает военный, и взгляд его сразу расфокусируется, словно он вспоминает что-то неприятное, но очень важное.
Убирает с кресла металлические коробки, бросает их на гору железа, садится напротив Паши.
– Так ты местный? – спрашивает.
Паша утвердительно кивает.
– Шахту нашу знаешь? – показывает военный за окно.
– Ну, – утвердительно отвечает Паша.
– Так я там работал, – объясняет металлоголовый. – До войны, – уточняет. – Десять лет, – прибавляет. – Десять лет назад приехал сюда, – говорит он, но откуда приехал, – не говорит.
– Откуда приехал? – спрашивает его Паша.
Военный в ответ доброжелательно улыбается. Не слышит. Или делает вид, что не слышит.
– Ясно, – говорит на это Паша.
Ну а что ещё на это скажешь?
– Ты дома был? – спрашивает Паша.
– Что? – насторожённо переспрашивает военный.
– Дома, говорю, был? Заходил к своим? – спрашивает Паша медленно.
Военный замирает. И взгляд его застывает, словно разлитое в формы олово. Не нужно было про это спрашивать, догадывается Паша.
– Да нет никого дома, – говорит военный. – Уехали все.
Куда уехали – опять не говорит. Но Паша на этот раз и не спрашивает.
– Уехали, вот, – повторяет металлоголовый. – А я в музее был, утром. Ты учитель, да?
– Учитель, – громко соглашается Паша.
– Возьмёшь это с собой, – говорит металлоголовый.
И лезет куда-то под кресло, роется в железе, находит сумку от противогаза, достаёт оттуда нож, суёт его Паше рукояткой вперёд, продолжает копаться дальше. Паша держит в руках нож, замечает на лезвии рыжие сгустки крови и думает: что же он ещё достанет? А военный достаёт что-то тяжёлое, завёрнутое в газету с рекламными объявлениями, и Паша понимает, что это может быть что угодно: возможно, кусок динамита, возможно, вырезанная вот этим ножом печень неприятеля – что угодно. Военный не спеша разворачивает свёрток, слой за слоем, будто срывает бинты с засохшей раны, и достаёт оттуда кусок угля, облепленный влажным грунтом.
– Знаешь, что это? – кричит, суя кусок Паше под нос.
– Уголь? – недоверчиво спрашивает Паша.
– Уголь! – кричит, не соглашаясь, военный. – Дай сюда!
Забирает у Паши нож и начинает счищать с камня налипшую землю. Затем протягивает камень Паше.
– Видишь? – спрашивает.
Паша присматривается в сумраке, поправляет очки. Камень и камень.
– Не вижу, – признаётся.
– Папоротник, – кричит военный. – Это папоротник.
Паша возвращается к разбитому окну и под густым жёлтым светом луны замечает узоры – еле заметные, словно прорисованные грифелем, вытесненные на твёрдой каменной поверхности. Трогает пальцами и чувствует эти холодные каменные рубцы, чувствует тонкие впадины и срезы на поверхности камня. Какие удивительные рисунки, думает, кто мог всё это начертить?
– Это папоротник, – повторяет металлоголовый. – Ему миллион лет. Вот тебе сколько лет? – спрашивает он Пашу.
– Тридцать пять, – растерянно отвечает Паша.
– А ему – миллион, – напоминает военный.
– И шо? – не понимает Паша.
– И хоть бы шо, – объясняет ему военный, как маленькому. – Миллион. Мы с тобой ещё не родились, а ему уже был миллион лет. Мы с тобой сдохнем, а он и дальше будет где-нибудь лежать. История, понимаешь? Вот это – история. А мы с тобой – не история: сегодня мы есть, завтра нас не будет. Это я в музее взял, – объясняет.
– Для чего? – не понимает Паша.
– Для чего что? – с нажимом переспрашивает его военный.
– Для чего взял? – поясняет Паша. – Пусть бы лежал в музее.
– Так нет музея, – терпеливо кричит ему военный. – Разбили его. Один мусор остался. Да и тот расплавился. А вот папоротник уцелел. Ты же учитель, правда? – переспрашивает он, словно забыл.