– Дальше! – кричит передний, разворачиваясь и перехватывая раненого другой рукой. – Давай-давай! – свирепо кричит на Пашу.
Паша пятится, не выпуская раненого. Не может открыть дверь, приостанавливается.
– Быстрее! – кричат ему. – Быстрее, блядь!
Поворачивается, отпускает одну ногу, открывает дверь.
Выпихиваются назад в коридор, куда дальше – Паша не знает, стоит, глядит по сторонам, а в спину ему снова кричат: вперёд, кричат, давай! Хули ты встал?! И Паша бежит по коридору, тащит раненого, чувствует, как свирепо шипят ему в спину, бежит, не зная, где ему остановиться. Подбегает к следующей палате, с носка бьет в дверь, заглядывает внутрь. Но там тоже тела на полу – грязные, измученные, кровавые, – лежат на матрацах, на одеялах, на бушлатах, некуда ступить, поэтому он бежит дальше, по тесному коридору, где кто-то подпирает стену, кто-то сам себе делает укол, сидя на полу, кому-то перебинтовывают голову, на Пашу никто не обращает внимания, и он прокладывает грудью дорогу, прокладывает путь дальше и вдруг видит впереди худого человека в белом халате. Врач, понимает, точно, врач.
– Эй! – кричит. – Эй! Уважаемый!
Уважаемый оглядывается – и Паша даже осекается: белый врачебный халат залит кровью, и вид у врача – ну совсем не «уважаемый», ну просто никак не «уважаемый». Но Паша смотрит на него и повторяет:
– Куда его, уважаемый? – имея в виду своего раненого.
И врач – заметно, насколько утомлённый, вымотанный, даже представить страшно, когда в последний раз спал.
И шёл, очевидно, забиться куда-нибудь в угол и перележать, переждать, поспать хотя бы двадцать минут. И на Пашу смотрит с плохо скрываемым раздражением. Да какое там плохо скрываемым – смотрит на него, как на дерьмо. И готов всё это ему, Паше, выговорить прямо в глаза, как тут вдруг вот это – «уважаемый», и что-то его переключает, и он действительно держится как уважаемый, даже халат свой кровавый поправляет, устало потирает рукой щетину и спрашивает:
– Тяжёлый?
– Нормальный, – бодро отвечает на это Паша. – Килограмм семьдесят.
– Чёрт, – говорит на это уважаемый. – Я спрашиваю, что с ним? Серьёзное что-то? Тяжёлый?
– Уважаемый! – начинают кричать те, что держат раненого за плечи. – Блядь, уважаемый! Ты что, не видишь?! Он сдохнет сейчас! Куда его?!
Врач глядит Паше за плечи, видит тех, двоих, быстро что-то соображает.
– Давай! – говорит. – За мной!
Говорит спокойно, взвешенно, в отличие от тех двоих, которые вместе с Пашей тащат тело. А они тоже, услышав, что он не истерит, замолкают, не кричат, мол, давай, уважаемый, банкуй. И он идёт по коридору, и все раненые, все грязные и оглушённые расступаются перед ним, пропускают его, выражая ему, уважаемому, своё уважение. А уважаемый в ответ тоже кому-то кивает, кого-то хлопает по плечу, с кем- то здоровается за руку. Ручка у него небольшая, сухонькая, лысина широкая, блестящая, ухоженная. Сам тонкий, подвижный, сгорбленный. Халат висит на нём, как на вешалке.
Ботинки вымазаны уличной грязью, да и весь он перепачканный: кровью, йодом, чёрной землёй. Похож на пассажира, что третьи сутки проводит на вокзале, спит на стульях и питается фастфудом, – но доберётся домой – и всё будет нормально: отмоется, отчистится, отоспится. Сейчас главное – решить что-то с ещё одним телом, не дать ему умереть, попробовать его вытащить.
Уважаемый проходит по коридору до конца, открывает какую-то неприметную, крашенную зелёной краской дверь: заносите, кивает. Все поспешно проталкиваются в комнату и понимают, что они в столовой: несколько столов, стулья, окно, из которого, очевидно, больным должны выдавать что-нибудь съестное. И запах разваренной пищи, застоявшейся грязной посуды. Где-то я это недавно видел, вспоминает Паша, где-то такое недавно было. Такое впечатление, что я продолжаю ходить по кругу – от столовки до столовки, от приюта до приюта, из интерната до интерната.
– Блядь, что это? – кричит один из тех, что стоят у Паши за плечами. – Что это?
Но уважаемый не слушает, он уже куда-то звонит. И связь у него, сука, есть, думает Паша, и звонка его, сука, кто-то ждёт, поскольку он сразу же начинает отдавать в трубку указания, разговаривает с какой-то Лидой, что-то объясняет, что-то подсказывает, просит не медлить, советует не сомневаться. После выключает телефон и поворачивается к команде.