Под пораженные возгласы штатовец спиной вперед взмыл ввысь. Описав низкую длинную дугу, он шлепнулся на землю, как недавно я. Но мы еще далеко не квиты!
Я подбросил себя в воздух, подгибая ноги. Чуть коснувшись носками грунта, в последовавшем скачке обрушился на контуженного падением Немалера. Вжав его правый бицепс в грязь, я стал яростно, страшно, изо всех сил бить его по морде. Удар, второй, третий… За меня, за девчонку, за ребят, за полковника, за Россию, падаль! Голова поверженного голиафа безжизненно моталась из стороны в сторону, умное лицо, за которым скрывалось пренебрежительное невежество, превращалось в нечто кровавое, в маску духа смерти, в хлюпающую кашу. Я бил насмерть. Затем, остановившись на миг, зачерпнул горстью конский навоз, и вколотил его в утерявшее самоуверенность лицо. Жри, царек! Кушай, властелин. Единственное, что ты заслужил, это пригоршню навоза! Получи за опозоренную Россию, тварь!
Наконец, я вымотанно остановился, утер обагренной ладонью вспотевший лоб, и устало и победно посмотрел в бессмысленные замутившиеся глаза американца, залитые кровью…
Затем я услышал тихий сиплый смех. Потерянно закрутил головой — кто это смеется, да еще так близко? Опустил взгляд, и не поверил собственным глазам.
Смех изливался булькающим потоком из глотки поверженного сержанта. Сочился среди разбитых губ, почерневшие веки Немалера дрогнули и раздвинулись, точки зрачков покачались, и сфокусировались на мне.
— Вот теперь, если хочешь, полетаем… — громко прошептал он, и без особенных усилий отшвырнул меня в сторону.
Он что, киборг? Это же просто невозможно! После такого избиения сопротивления не оказывают — некому! Это не в человеческих силах!
И началось нечто страшное, что мне плохо запомнилось.
Едва я приподнялся над поверхностью выгона, как летящий со скоростью курьерского поезда десантный ботинок врезался мне в лицо. Кожа на скуле лопнула, огненная полоса ссадины пролегла до верхней границы лба. Я даже не успел уклониться — меня отбросило далеко назад. Сквозь туман по ушам бил колеблющийся шум. Зрители бесновались. Я и забыл, что у нас есть зрители. Вампиры. Приходящие в неистовство при виде брызг чужой крови вампиры.
Алессандра. Девочка моя. Должен встать. Полковник… мертв. Но я… я жив.
Мысли путались, приходя в полный беспорядок. Наверное, это конец.
Внезапно я почувствовал, что кто-то подцепил меня за шиворот. К моему лицу придвинулся смутный, в чернеющих подтеках, овал. Немалер. Тебе еще мало…
— Полетели?
Я беспомощно хватался за убегающую из-под рук и ног почву, воротник врезался в горло, как бритва, а ускорение нарастало… через мгновение я с чудовищной силой столкнулся с выбеленной стеной, оставляя на ней алую полосу. В глазах потемнело, небо умчалось в неведомую высь, сжавшись в белую точку, ноги отнялись напрочь.
В следующее мгновение ощутил, как снова натянулась рубашка, цепляемая будто подъемным краном, короткий полет по гиперболе — и я тараном воткнулся в ту же стену.
Потом еще раз…
И еще раз…
…Я не помнил, где я. Забыл, кто я есть. Была лишь гудящая тишина… кровавая пелена… туманное ничто. Я умираю? Похоже… но мне было уже все равно… я так устал.
И острая, как раскаленная игла, мысль, даже не мысль — знание, прожгла меня насквозь. Рано… Рано. Рано!!
Я — русский офицер. Я — защитник слабых. Я ангел возмездия злу! Я русский офицер, это мы всегда и всех! А если нас — кровь за кровь, око за око! Надо подняться!
— Где ты, американец? — мои глаза были почти слепы. Но туманные тени колышутся, в ушах стоят обезьяньи вопли — значит, чувства мне еще не отказывают. Черт, темно, как в аду! Хотя откуда я могу знать, как в аду со светом? Но не вижу почти ни хрена…
— Иди сюда! — смутный, сотрясающийся в горловом хохоте силуэт. Думаешь, со мной покончено? Думаешь, нет больше Беркутова?
Хрен тебе в зубы.
Ног словно нет. Но знал, что встаю. Задницей чуял. Руки как плети, но я их все равно поднял к груди, и сжал кулаки.
— Ко мне, падаль!.. — выдрал из голосовых связок почти шепот. Но он услышал.
— Хочешь еще? Давай…
Сержант шел ко мне. Уверен в себе, крутой, все себе позволяющий, умник, каких свет не видел, но элементарно не понимающий, что у кого-то может быть иная точка зрения и собственная воля. Не сознающий, что переходить грань не позволено даже ему.
— А-А-А-А!!! — исторгнув нечеловеческий рев, кидаю тело, управляемое не лучше, чем воздушный шарик, вперед, как бык на тореадора. Черная муть в глазах наливается темно-бордовым. Как бы и вовсе не ослепнуть.
Отчаянно взмываю в воздух.