— А без этого никак? — мне как-то не грела душу предстоящая операция по пересадке личности со мной в качестве реципиента. Я к своей успел привыкнуть.
— Не бойтесь, это безболезненно. Через полчаса вы из моего врага превратитесь в самого ярого союзника, и более того, очень любящего свою родину патриота, истинного американца — мистер Джастин Паркинсон.
— Да, пожалуй, единственное, что мне симпатично в вашей, — я подчеркнул последнее слово, — родине, так это поставленная на широкую ногу система воспитания патриотичности, Лайон. Но я еще помню страну, в которой подобная система порядок превосходила вашу. И прописку я менять еще не собирался…
Чем бы только оправдать столь громкие слова при моем аховом положении, внутренне горько усмехнулся я.
— У тебя нет выбора, Беркутов. — Джек подошел ко мне. — Чак, присмотри немного за господином офицером, чтобы он не совершил какую-нибудь глупость.
Мрачноватый Чак поднялся с трехногого табурета, и застыл у моего изголовья, внимательно следя за мной.
Лайон набрал полный шприц темной жидкости из флакона, и прижав пальцем мою и без того вздутую вену, ввел в нее иглу. Я ощутил мгновенную тонкую боль, поршень вдавил адский препарат в мою кровь, и игла выскользнула назад.
— Подождем, — шпион ободряюще хлопнул меня по плечу, и отошел к компьютеру.
Ждать пришлось недолго. В голове зашумело, перед глазами проплыли фиолетовые круги, пронизанные светящимися мерцающими точками, вдруг стало тепло рукам и ногам. Препарат начал действовать. Я не имел представления, что со мной будет происходить, но приготовился бороться за свое «я» до конца. С затруднением направил взгляд влево, ловя в неожиданно узкий и дрожащий окоем спину Лайона. Он что-то перебирал в своих руках.
— Ты мне за все заплатишь… шпион, — губ словно не существовало, и речь моя вышла невнятной, но американец понял.
— Боюсь, что мои счета уже аннулированы, русский. Прощай… и здравствуй. Чак, возьми это… — Лайон передал ставшему ассистентом бойцу глухой шлем, вроде прибора виртуальной реальности, из основания которого извивался толстый кабельный жгут, с ответвлениями для различного вида датчиков, отчего шлем становился похож на голову Медузы Горгоны, змеи которой сплелись и безжизненно обвисли назад.
— Допуск пятнадцать минут плюс-минус одна-две, — озабоченно произнес Лайон, словно успокаивая сам себя. Похоже, я слегка выбивался из его рамок. Может, пронесет…
Не пронесло. Я это почувствовал. Это было совершенно необъяснимо… наиболее близким сравнением стала бы детская мозаика. Мой мозг являлся основой мозаики, а информационная матрица личности — выложенный на ней рисунок. И эту мозаику принялись грубо вытряхивать. Мои веки налились свинцовой тяжестью, и глаза неумолимо закрылись. А перед моим внутренним взором, словно ускоренно прокручиваемое киноизображение, стали проноситься фрагменты моих воспоминаний. Выпадающие из ячеек элементы моей жизни, уносящиеся в вихрящееся никуда. В конце концов они слились в одну бесконечную сверкающую полосу, широкой лентой идущую из глубин моего подсознания, и рассыпающуюся в прах за невидимой границей, вне моего понимания. Накатил давящий, уничтожающий ужас — я терял прошлое, все то, что составляло мою непрожитую еще до конца жизнь, и терялся я, я настоящий. А взамен приходило ничто, слепящая и оглушающая, отнимающая чувства пустота. Чтобы хоть как-то задержать, остановить этот процесс, я принялся в неистовом отчаянии, в тщетных попытках, хвататься за осколки сознания, за хрупкий калейдоскоп памяти, по нескольку раз прокручивая воспоминания в отключающемся воображении, но они истанчивались и таяли под неловкими невидимыми пальцами…
— …развязать его, он больше не опасен. Его больше нет.
Боже, как болит голова! В глазах стоит непрерывная рябь, туманящая мысли. Уши забиты непрерывным, утомляющим шумом. Слова, сотни слов, тысячи неразборчивых слов… Муть перед глазами становится четче — я вижу непрекращающийся поток ежесекундно сменяющихся движений и действий, лиц и силуэтов. Это не просто выверт раздраженных нервов, это нескончаемая череда полупонятных картин чьей-то жизни, размывающихся до полной неразличимости.
— Уже почти закончили, Чак! — чей-то довольный голос. — Три минуты на финальную программу — и новенький, с иголочки, гражданин Соединенных Штатов Америки готов к употреблению…
Сквозь стеклянистый звон внутри черепной коробки я стал переваривать смысл происходящего. Этот голос мне знаком, и чем-то смутно отдаются в памяти, в возвращающемся сознании, его странные слова. Какое программирование, какой гражданин? Я… где я? Нет, это, кажется, помню — крохотный кабинет, кресло по центру и в нем я. Так кто я? Всплыло имя — Джастин… Мое? Смутно… Отрешился от отвлекающих голосов, и стал анализировать ситуацию. Первый вопрос — кто я? Отвечу — получу ответы на другие…