— Вам нравится?
— Отвратительно.
— Вы первый, кто так говорит. Другие говорят, что им непонятно.
Долгое время потом Саго раздумывал, что заставило его задать неосознанный, ничем не вызванный вопрос:
— Это писал ваш приятель-танцор?
— Да. — Голдер долго изучал его лицо. — Как вы догадались?
— Понятия не имею.
Мгновенная ярость:
— Вы никогда ничего не говорите... Проклятая скрытность...
— Прежде чем вы заведетесь, я скажу еще раз, что понятия не имею.
— Я это заметил. Вы, африканцы, солжете и потом до конца держитесь за свою ложь. Даже когда перед вами факты, понятные даже ребенку, вы продолжаете лгать, лгать...
Саго чуть не ударил его:
— Если от вас еще раз понесет дерьмом...
— Я вправе, я ведь не белый. Возьмите, к примеру, моего первого слугу...
— Вы только что издевались над английской чопорностью, а теперь вы ее защищаете. Приберегите ваше высокомерие для кого-нибудь другого.
— Вы не желаете признать простой правды. В вас, африканцах, сидит чертов национализм.
— Заткнитесь! — Саго, сжав кулаки, встал со стула.
Явно напуганный, Голдер отпрянул:
— Я ненавижу насилие.
— Тогда не разевайте свою зловонную пасть и не делайте обобщений на основании знакомства со слугой! Господи, вы, американцы, настолько невыносимы, что диву даешься, как это вы ухитряетесь подобру-поздорову уносить ноги.
Пластинка кончилась, и атмосфера сделалась еще более напряженной. Джо Голдер отставил сковородку и подошел к бутылкам.
— Теперь я не могу есть. — Он подрагивал.
— Что вам мешает?
— Я ненавижу насилие. Любая форма насилия выбивает меня из колеи.
Саго был непреклонен.
— Тогда болтайте поосторожней. Насилие может быть и в словах.
— Нет-нет, это уже казуистика. Сейчас я покажу вам портрет моего приятеля. Я не собираю фотографий, но у меня есть все вырезки о его успехах. Он теперь процветает. Танцевал в Берлине, в Штатах, кое-где в Европе. Я недавно получил от него открытку — из Мадрида. — Он рассмеялся. — Да, он почти всегда имеет ангажементы и выплатил мне все до последнего пенса. Он такой. Все выплатил. Но, по крайней мере, он все же брал, ему приходилось пользоваться моей добротой. Последнее прибежище гордости — расчет с долгами. Но я его все равно одолел. Когда он теперь на мели, он не колеблясь просит у меня взаймы.
С каждой минутой Джо Голдер становился все отвратительней, но Саго решил нe спешить. Чтобы удержаться в рамках приличия, он начал выискивать в Джо положительные стороны. Но и любовь к одиночеству, и добровольное уединение, отмечавшие комнату, лишь оскверняли ее. По спине Саго ползли мурашки, а во рту сгущалось любимое американское словечко «тошнота».
— Вы ничего не говорите. Я до сих пор вас не знаю или, может, в вас ничего нет? Я не добрался до вашей сути. Скажите, в чем ваша суть?
— Вы всегда заставляете своих друзей — простите, приятелей — чувствовать себя, словно они — ворованные часы, которыми из-под полы торгуют на Кингсуэе? «Эй, ога, семнадцать камней дешево-дешево, автоматические, с календарем, посмотрите, ога».
— О... не знаю, как я действую на других. Но сам я люблю ясность.
— Вы любите поковыряться в часовом механизме.
— Не знаю, что я люблю. Но вы же по сути не сказали ни слова. А я хочу знать, с кем имею дело. Иначе люди эксплуатируют твою доброту. Я много раз пытался помогать людям — особенно когда жил в Париже, где собирается богема со всего света. Но учтите, не всем. Только людям моей расы. Я люблю черных. Черные восхитительны, в их коже столько жизни, я хочу сказать, что они особенные, прекрасные...
Зная, что несправедлив, Саго сказал:
— А интеллектуально вы — белый.
— Это уже из Руссо, но у меня полное право чувствовать так, как мне хочется. Мне хочется быть черным. Я вполне мог бы родиться черным, как воронье крыло.
— И заморить себя онанизмом.
— Вам нравится быть вульгарным?
— Изысканный английский упрек. Поразительно, как много в вас английского. Может, именно поэтому вы так агрессивны. Послушайте, меня тошнит от всякой любви к себе. Даже национализм — это, некоторым образом, любовь к себе, хотя у него есть реальные основания. Особенно тошнотворен культ черной красоты. Что же тогда делать альбиносам — идти и топиться?
До этой минуты Лазарь не приходил ему в голову. Теперь же, вспомнив о нем, он неожиданно забеспокоился и встал.
— Вы уходите?