— С чего это вы взяли, будто я стану кормить вас обедом?
— Я на коленях, мадам...
— Сын сказал мне, что вы уже пришли. Но когда обед был готов, вы сбежали? Что с вами стряслось?
— Это... гм... я... это непросто объяснить. Мне в голову пришла неожиданная идея касательно моей работы...
— Моника рассказывала мне о вашей работе, но какое это имеет отношение к моему обеду?
Кола чувствовал себя уличенным в чудовищном злодеянии.
— Простите, миссис Фашеи, я хотел вернуться, но задержался...
— Задержался! Ха! Вы, художник, воображаете, будто вам позволены дурные манеры. Он задержался!
Моника попыталась прийти на выручку.
— Мама, вы совсем его ошарашили!
— Так ему и надо. Надеюсь, теперь ему стыдно.
— Очень стыдно, миссис Фашеи. Уверяю вас, я...
— Я не переношу, когда приготовленный мной обед нарушают чьи-то нелепые выходки. Если хотите вести себя эксцентрично, отправляйтесь в Челси.
Моника попыталась удержать свекровь:
— Хватит с него, мама. Я думаю, урок он усвоил. Верно, Кола?
— О да, — с готовностью ответил тот. — Я больше никогда не буду.
— А теперь, мама, посмотрим, что творится на кухне. Банделе, убедите Колу, что это не всерьез, а то он опять сбежит.
— Как это не всерьез? — И все же миссис Фашеи позволила увести себя на кухню.
Кола был озадачен, и Банделе протянул ему стакан:
— Выпей и успокойся. Все кончено.
— Что кончено?
— Испытание огнем. Так у нее заведено.
— Но она же действительно сердилась!
— Когда она с кем-то знакомится, она всегда находит casus belli[1]. Особенно с теми, кого считает друзьями Айо.
— В этом есть ирония.
— Ты же пытался выгородить его? Или, может, наоборот? Ты врал так нелепо, что и ребенок бы догадался.
— Что ты имеешь в виду?
— Сам знаешь.
— Послушай, ты что, ему крестный отец?
— Я уверен, ты смог бы соврать поудачней, если бы захотел.
— Заткнись!
— Почему ты не даешь им самим разобраться в своих делах?
Вернувшаяся с деревянными блюдами миссис Фашеи не обращала внимания на гостей. Моника пыталась возражать:
— Давайте подождем Айо.
— Вздор. Эй, вы! — Кола подпрыгнул. — Ваш друг просил вас его подождать?
Кола пробормотал что-то невразумительное.
— Вот видите. А я вам скажу, что он сейчас наверняка обедает у профессора.
— Кола сказал, что он поехал в лабораторию.
Она громко расхохоталась.
— У мужчин странные представления о чести. — Она уставила стол угощениями. — Эти верные друзья воображают, будто я не знаю своего Айо. Он ведь, некоторым образом, мой сын. Ладно, ладно. Усаживайтесь куда угодно.
— Ешьте побольше, — шепнула Моника Коле.
— Мой сын меня ославил, — продолжала миссис Фашеи. — Скажем, как мне прикажете себя вести? Я не могу видеть его друзей, не подумав, что про себя они говорят: «Вот женщина, которая распоряжается сыном, как хочет», А это неправда. Просто он слишком много обо мне болтает.
— Наверно, он любит вас, — сказал Банделе.
— Любит меня? Отчего? Было бы, конечно, противоестественно, если бы он не питал ко мне никаких чувств, но это само собой. Что же касается любви, то это другой вопрос. Скажем, я очень люблю Мони — а это ни к чему. Но я правда люблю эту глупую девочку — она временами бывает совсем глупой. Но меня заботит ее счастье.
Предчувствуя надвигающуюся беду, Моника забеспокоилась. Она пробормотала, что надо накормить Юсеи, и вышла из-за стола.
— Если бы меня не заботило ее счастье, я попыталась бы их примирить. Вместо этого я прямо говорю ей: «Уезжай. С моим сыном счастья тебе не будет».
Изумленные серьезностью сказанного, Банделе, Эгбо и Кола глазели на нее, как выпотрошенные рыбы.
Она громко расхохоталась и заговорила резко, с вызовом:
— Ну-ну, я вас шокирую. Знаете ли, в разрушенной семье нет ничего загадочного. Уж я это знаю. Или, может, вы скажете, что я не вправе давать советы? Но я не люблю разводить сентименты.
— И это лишь сентименты, миссис Фашеи? — сказал Банделе.
— А что же еще? Я не жила с отцом Айо двадцать — нет, пятнадцать — лет. Я вижу, когда брак поддерживают одни сентименты. — Подавая тарелку Коле, она заколебалась. — Это острое блюдо, но я терпеть не могу нигерийцев, которые не едят перец. — И она злорадно подбавила перца. Она подтолкнула другую тарелку Банделе и, отбивая такт ложкой, проговорила: — Вы думаете, я не слишком забочусь о сыне?
— Нет, что вы. Но мне кажется, если вы скажете, чтобы Айо развелся с женой, он разведется.
— Да нет, вы хотели сказать, что, если бы я посоветовала Айо не разводиться, он бы повиновался.
— Согласен, — признал Банделе. — То же самое.