«В такой книге, как «Когда я умирала», читатель ощущает не только ужас особой ситуации, но понимание и знание человечности, которую представляют эти люди, а в данном случае это была семья фермеров в Миссисипи. Я тоже почувствовал это в романе «Шум и ярость». Во многих отношениях «Шум и ярость» был очень замечательным романом, я сомневаюсь, что человека с такой силой воображения и изобретательности можно удержать, как говорили люди, или ограничить одним типом сюжета. Вещь сама по себе способна разрастаться и расширяться до бесконечности».
«Я не думаю, что опыт и материал Хемингуэя иссяк вместе с войной. У меня есть мнение, что самая большая работа Хемингуэя находится в этой стране, в его опыте, воспоминаниях и воображении. Я глубоко чувствую это на собственном опыте. Я не знаю, есть ли сегодня в Америке великие писатели – возможно, и нет, – но у меня есть почти непреодолимое чувство, что в ближайшие двадцать лет мы создадим замечательные книги. Назовите это просто предчувствием, потому что я не смогу доказать это умным критикам, но это чертовски сильное предчувствие. Я не думаю, что в Америке когда-либо снимали крышку с кастрюли, и мне кажется, что близок день, когда крышка будет снята».
«Мне кажется, что об Америке еще не написано. Я читаю «Жизнь на Миссисипи», первые двести страниц настолько величественны, насколько это вообще возможно, когда Марк Твен рассказывает о своем детстве и ученичестве на пароходе и о том, как он говорит о реке; эта река становится великой поэмой, и каждый раз, когда она касается его жизни и жизни людей, о которых он рассказывает, она становится чем-то великолепным.
«Я никогда не читал Уолта Уитмена до тех пор, пока не был опубликован «Взгляни на дом свой, Ангел», когда критики сказали, что я испытал его влияние, я решил, что лучше прочитать его и выяснить, как он повлиял на меня. Мы можем гордиться Уитменом – каждый может копаться в нем, – но он рассказал об этой стране лучше, чем кто-либо, кого я когда-либо читал, о том, как обстоят дела, за чертой, а не на словах, о форме и образе вещей в Америке».
«Я чувствую, что сегодня у нас есть своего рода свобода от суеверий, идолопоклонства и ложного почитания прошлого, я понял, что мы должны создать свой язык, как и любая литература с новой жизнью, с новым временем и новым положением вещей – люди найдут свой собственный язык».
«Это время придет, и у меня нет никаких доказательств этого, кроме ощущения в моей крови, в моих костях и в моем мозгу. У вас было начало в Твене и Уитмене, признаки того, чем это может быть, хотя это не обязательно подражание. Я просто не чувствую, что эту жизнь и эту страну когда-либо выражали или описывали подобным образом».
«Меня интересовала тема, и это одна из причин, по которой так много критиков набросились на меня за количество слов, слишком много прилагательных и отсутствие формы. Я не обижался на это: в этом есть доля правды. Живя за границей, я увидел конкретные способы цивилизации, настолько отличающиеся друг от друга, полагаю, мой разум, память и все во мне закипело – мне захотелось рассказать, как выглядит тротуар, какого размера и формы Линия Шестой авеню и как выглядит лес зимой, когда вы едете через Мэриленд или Виржинию. Затем я попытался найти способ рассказать об этих вещах».
«Я знаю не так много писателей. У меня есть мнение, что когда человек что-то создает, та часть литературного мира, которая занимается тем, что говорят критики, что говорят писатели друг о друге, более далека от него, чем все остальные, даже от людей, которые читают рецензии. У меня есть мнение, что многие молодые люди делают то же, что и я, каждый открывает для себя свой собственный мир, свою Америку, большую или маленькую вселенную. Человек, который творит, меньше, чем кто-либо другой, зациклен на том, что кто-то думает о нем в сравнении с другими».
«У меня мания к цифрам, хотя я не могу уследить за тем, сколько денег я трачу. Я составляю длинные списки. Списки городов Америки, в которых я побывал. Списки городов и их населения, а также списки мест, о которых я хотел бы написать. Когда кто-то пишет книгу о Новой Англии, я задаюсь вопросом, что не так со Скалистыми горами или Делавэром. Я в восторге, когда читаю новую книгу – очень хорошую книгу – о какой-то части Америки, о которой раньше не писали; это вызывает у меня приятное чувство, когда я думаю о том, что о чем-то еще в Америке пишут».