Когда-то я знал мальчика, который ни на одну ночь не выходил из дома без своего экземпляра «Взгляни на дом свой, Ангел». Даже когда он отправлялся в поход, он бережно заворачивал книгу во фланелевый шарф и клал на дно рюкзака. Я сам был почти таким же. С того самого дня, когда учитель английского языка в старших классах читал вслух «Смерть Бена», я держал томик мастера рядом с кроватью и читал понемногу каждый вечер.
Пару лет назад в Хилле была группа энтузиастов Вулфа; мы называли себя «росомахами». Мы искали в городе вещи, на которые он ссылался, брали курсы у профессоров, потому что он случайно упоминал о них, выпытывали истории у каждого, кто когда-либо видел его. Мы не были официальной группой. Каждый разрабатывал свои теории о «литературном развитии» Вулфа, его «тенденциях», его «влияниях» самостоятельно. Мы записывали своих друзей и профессоров – материал для «Взгляни на свой дом». Мы писали о «тысяче лиц, десяти тысячах ртов…» в глупой попытке приблизиться к его стилю. Мы пытались ощутить вкус, запах, видение с его католической точностью и остротой. Мы растягивали свои тщедушные силы до боли в тщетной мумификации его – гиганта, которым он был, всепоглощающего фильтра для ощущений. По крайней мере, один из учеников, одаренный ученый-лингвист и поэт, едва не сломал свою легкую фигуру, пытаясь в реалистичных деталях скопировать привычки нашего мастера в еде, питье и блуде.
Потом Юджин вернулся в Пулпит-Хилл. Огромный, дряблый, заикающийся, тоскующий по дому, все еще мальчик в тридцать шесть лет, его теплые карие глаза молили о прощении, а тяжелые губы, заикаясь, твердили о том, как хорошо, что он вернулся. Я встретил его первым у библиотеки. Он протиснулся плечом в узкую дверь машины и укутал мою руку в свою мягкую, потную лапу, как в одеяло. Сердце заколотилось в горле, забивая каждое слово в этой сто раз отрепетированной фразе приветствия. Затем Вулф встал рядом с «Коротышкой» Дином Спруиллом, и я рассмеялся. Этот бесформенный гигант с огромной челюстью, чья одежда и плоть свисали в бесформенном уродстве, чей мясистый рот был открыт, чтобы издать шипящее, высокопарное приветствие, стоял вровень с подтянутой карликовой фигурой Дина, с его обтянутым кожей лицом и узкими немигающими глазами. Какой мастер гротеска мог придумать такое сочетание!
Вулф посмотрел на меня, потом вниз, на фут или больше, туда, где начиналась макушка волос «Коротышки», и тоже рассмеялся. Я забыл о своем заготовленном приветствии. (И сейчас не могу его вспомнить, кроме того, что в нем говорилось что-то о «мастере-строителе мира-души»). Вместо этого я сказал, что надеюсь, что он позволит нам, мальчишкам, как-нибудь встретиться с ним для беседы.
«Да, – заикаясь от нетерпения, произнес он. – Конечно, я бы хотел. Мистер Филлипс Рассел попросил меня с-с-сказать кое-что его классу по письму сегодня утром. А-а-а, черт возьми, я не знаю, что я могу им сказать. Я сказала ему, что не смогу произнести речь, но он решил, что все равно все будет хорошо. Я-я-я просто надеюсь, что они будут продолжать задавать вопросы, и я смогу как-то продолжить…»
В археологическом театре Мерфи-холла в ожидании стояла нетерпеливая сотня студентов – «росомахи», любопытные и «интеллектуалы» того года, которые пытались скрыть свое волнение под презрительным взглядом. Полпериода мы ждали, пока он не пришел. Обычная провокационность мистера Рассела казалась тусклой, бессильной. «Интеллектуалы» говорили между собой о «многословии» Вулфа, его «отсутствии литературной дисциплины». Мы, «росомахи», ухмылялись и грызли свои карандаши.
Наконец он спустился по лестнице, спотыкаясь, с раскрасневшимся, потным лицом и хриплым бормотанием извинений. Он возился с пуговицей пальто, почти умоляюще шептал мистеру Расселу, а затем повернулся к классу. Вытянувшись во весь рост, он окинул собравшихся одним долгим взглядом, а затем опустил голову и начертил ногами круги на полу. «Я-я-я думал, что пришел посидеть на уроке, – сказал он. – Я-я-я не… Когда я был здесь, в школе не было больше ни одного, кроме меня». Он запнулся еще на нескольких фразах, как будто какое-то физическое расстройство мешало ему произносить слова.
Он был напуган. Великий пожиратель десяти тысяч ночей был подавлен сотней студентов. Но почему-то не было того беспокойства, той корчащейся неловкости, которая обычно охватывает аудиторию, когда у кого-то от страха развязывается язык. Возможно, потому, что он никогда не начинал уверенно, а потом оступался. А может быть, потому, что Вулф был таким по-домашнему скромным и в то же время таким огромным, что его невозможно было пожалеть. Вместо этого вокруг распространилось что-то вроде теплого родственного корабля. «Интеллектуалы» сбросили свою надменность и начали улыбаться. Из остальных ушла напряженность. Раздался тихий дружный смех. Он смотрел вверх, улыбаясь, благодарно, согревая каждое лицо сиянием своих глаз.